Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 13)
“Проклятая девчонка! — вскричал Мирвиль. — Ведь все шло превосходно… Я подумал, что еще до Парижа… Как противно мне это хныканье…”
“Хе-хе, вот оказия! — отвечал Делькур. — Разве храбрый воин отступит перед криками отчаяния, свидетельствующими о его победе?.. Когда мы недавно ездили за твоей дочерью, туда, к Шартру, испугался ли я подобно тебе? Между прочим, там, так же как и сегодня, не обошлось без слез. Но, несмотря ни на что, я имел честь стать твоим зятем до прибытия в Париж”.
“Но такие уж вы, судейские, — возразил господин де Мирвиль, — слезы всегда вас только возбуждают. Вы походите на гончих псов, которые не прекратят охоты, пока не загонят зверя до смерти. Только коллеги Бартоло могут похвалиться таким жестокосердием. Вот почему вас с полным на то основанием обвиняют, что вы проглатываете жертву живьем и затем наслаждаетесь, ощущая, как она трепещет под вашими зубами”.
“Действительно, — сказал Делькур, — у финансистов, как полагают, сердце гораздо чувствительней.
“Клянусь честью, что это так, — отвечал Мирвиль. — Мы ведь никого не лишаем жизни. Да, мы умеем ощипать курочку, но чтобы резать ей горло… Наша репутация, в сравнении с вашей, — это репутация агнцев: любой по справедливости назовет нас добрыми господами”.
Такие вот плоские шутки отпускались во время путешествия. Кроме того, делались некие предложения, смысл которых до меня не доходил совершенно, ведь мне никогда не приходилось слышать таких гнусностей. Дорога казалась сплошной пыткой: непристойности, мерзкие действия, то и дело предпринимаемые Мирвилем, продолжались до самого Парижа. Наконец, мы приехали.
Мы вышли из кареты перед каким-то домом, находившимся в пригороде, но тогда я, впрочем, не знала, где именно. Теперь, испытав там немало горестей, я могу вам сказать, что он стоял у заставы Гобеленов.
Итак, около десяти часов вечера мы вышли из кареты и очутились во дворе этого дома. Берлина отсылается прочь, а мы поднимаемся в комнату, где уже были сделаны все необходимые приготовления к ужину. В комнате нас встречали две особы: старуха и какая-то девушка моего возраста. Вместе с ними мы и сели за стол. За ужином выяснилось, что Роза (так звали девушку) — любовница господина Делькура и что мне уготована та же роль при господине де Мирвиле. Старуха исполняла обязанности ключницы, о чем мне не преминули рассказать за столом; кроме того, я узнала, что должна отныне жить вместе с упомянутой молодой особой, оказавшейся, как стало известно, дочерью господина де Мирвиля. Из его разговора с Делькуром я поняла, что это та самая привезенная из-под Шартра девушка, о которой шла речь по дороге. Сударыня, теперь вы видите, что эти два господина обменялись собственными дочерьми, используя их как любовниц, причем ни та, ни другая несчастная даже не знали имен тех, кто были супругами их отцов и кто дал им жизнь.
Позвольте мне умолчать о непристойных подробностях ужина, а также об ужасной ночи, что за ним последовала. Для постыдных действий предназначалась иная зала, гораздо меньшая, зато обставленная изящной мебелью. Роза и господин Делькур остались с нами. Роза, по сути дела, не оказывала ему ни малейшего сопротивления: ее пример старались использовать, чтобы сломить мою непокорность. Мне объяснили, что упрямиться бесполезно, иначе грубая сила быстро заставит одуматься непреклонную. Сударыня, как вам рассказать о происшедшем? Я трепетала от страха, плакала… Но ничто не остановило этих чудовищ, и моя невинность была осквернена.
Около трех часов утра друзья разошлись по комнатам, дабы провести там остаток ночи; нам пришлось сопровождать своих хозяев.
Господин де Мирвиль открыто сказал, какая судьба ожидает меня в этом доме.
“Не строй себе иллюзий относительно будущего, — решительно заявил он, — отныне ты моя содержанка. Ты должна смириться со своей участью и избавиться от каких бы то ни было радужных надежд. Тебе не следует рассчитывать на блестящую судьбу, а здешний образ жизни, не скрою, не отличается особенным весельем или разнообразием. Наше общественное положение накладывает на нас определенные ограничения, и мы просто вынуждены держать вас взаперти. Рядом с Розой ты видела старуху — она обязана наблюдать за вами обеими и, кроме того, отвечать за ваше поведение. Предупреждаю тебя: малейшая шалость, или попытка к бегству, или неповиновение будут жестоко наказаны. Со мной ты обязана вести себя почтительно и любезно. Существующая между нами разница в возрасте не оставляет надежд на взаимную любовь, да она мне вовсе и не требуется. Однако то добро, что я собираюсь для тебя сделать, позволяет рассчитывать на твою полную покорность, как если бы ты была моей законной женой. Тебя будут кормить и одевать. В месяц будешь получать по сто франков на разные прихоти. Согласен, сумма достаточно скромная. Но к чему излишества в том месте, где тебя удерживают силой? Между прочим, у меня накопилось и немало других обременительных расходов. Ты ведь не единственная моя содержанка. По этой причине я не смогу встречаться с тобой чаще трех раз в неделю, остальное время живи себе спокойно, развлекайся с Розой или со старой Дюбуа. Каждая из них отличается качествами, которые помогут тебе рассеять скуку. Отбрось прочь сомнения, моя крошка, и скоро ты почувствуешь себя счастливой".
Закончив свою многословную речь, господин де Мирвиль улегся на кровать и приказал мне разделить с ним ложе.
Сударыня, позвольте опустить здесь занавес, ведь и того, что уже было сказано, вполне достаточно. Вы видите, какая злая судьба выпала на мою долю. Несчастья мои казались тем страшнее, что я никак не умела от них защититься. Единственный человек, на чью помощь я могла бы рассчитывать, мой родной отец, обладающий всей полнотой власти надо мною, принудил меня подчиниться необходимости и к тому же сам преподал мне уроки разврата.
Днем, когда эти господа нас покинули, я поближе познакомилась с экономкой и моей товаркой. Судьба Розы ничем не отличалась от моей, только что подруга была на полгода старше. Как и я, она ранее проживала в деревне на воспитании у своей кормилицы; ее привезли в Париж всего три дня тому назад. По характеру же мы с Розой нисколько не походили друг на друга, что и помешало впоследствии нашему сближению. Ветреная, бессердечная, бесстыдная, лишенная каких бы то ни было нравственных принципов, она беспрестанно оскорбляла мою врожденную стыдливость и целомудрие. Добродетельному человеку трудно ужиться с живым воплощением порока, но мне не приходилось тогда выбирать: нас соединяли узы несчастья, но не дружбы.
Дюбуа обладала всеми недостатками своего звания и возраста. Высокомерная, сварливая, злобная, она явно отдавала предпочтение моей подруге. Вы прекрасно понимаете, что и с Дюбуа меня ничто не могло связывать. Оставаясь в том доме, я проводила в своей комнате за чтением книг столько времени, сколько мне удавалось освободить от общения с моими соседками. Читать я любила, так что легко могла заполнить этим занятием свободное время. Между прочим, господин де Мирвиль отдал приказание снабжать меня книгами в меру моих потребностей.
Жизнь наша была заключена в железные рамки строгого распорядка. Прекрасный сад служил местом приятных прогулок, однако за ограду мы никогда не выходили. Двое друзей с завидной регулярностью встречались в этом домике три раза в неделю, мы вместе с ними ужинали, а затем они в течение трех часов предавались любовным утехам, причем на глазах друг у друга. После того мужчины расходились по своим покоям, а мы следовали за ними. Остаток ночи все спали».
«Какая распущенность! — прервала рассказ госпожа де Бламон. — Уму непостижимо! Отцы — на глазах у дочерей!»
«Любезная подруга, — остановила ее госпожа де Сенневаль, — не будем тратить время на осуждение этого ужаса, возможно, несчастная девушка расскажет нам и не о таких злодействах».
«Что вы имеете в виду? Разве мы уже не знаем о главном? — встрепенулась госпожа де Бламон. — Мадемуазель, — продолжала, несколько покраснев, эта поистине добродетельная и достойная уважения женщина, — не знаю, как лучше выразиться, но не случалось ли порой чего-нибудь еще более страшного?»
Софи, по всей видимости, не поняла заданного ей вопроса. Тогда госпожа де Бламон поручила мне тихо объяснить ей смысл сказанного.
«Что-то похожее на ревность руководило поведением друзей, вероятно, это была единственная преграда, удерживавшая их от того, на что вы намекнули, сударыня, — продолжала Софи, — лишь такое чувство хоть как-то объясняет их некоторую сдержанность… Добродетель, разумеется, никогда не будет управлять подобными душами. Я понимаю, осуждать своего ближнего дурно, особенно без веских на то оснований, но все эти
«Вряд ли можно предполагать ревность у людей, ведущих такой распутный образ жизни, о каком вы нам подробно рассказали», — возразила госпожа де Сенневаль.