Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 12)
«Никаких расспросов до тех пор, пока мы не окажемся дома, — сказал я, обращаясь к госпоже де Бламон, которая все порывалась разузнать историю девушки, — иначе мы слишком задержимся в пути. К тому же эта юная особа чрезмерно устала и неспособна теперь удовлетворить наше любопытство. Мы должны скорее добраться домой — только там мы сможем ей хоть чем-то помочь».
Все согласились с моим предложением. Вскоре мы достигли поместья — кстати, как раз вовремя. Бедная девица, хотя я ей и помогал как умел, совсем выбилась из сил. Видя это, госпожа де Бламон заявила, что незнакомка вполне могла умереть, если бы не отказалась от своего плана отправиться в деревню Берсёй, местонахождение которой тогда мне было совершенно неизвестно. Как выяснилось, эта деревня расположена в шести льё от того места, где я обнаружил девицу. Хозяйка дома сразу же поместила несчастную мать с младенцем в одной из лучших комнат. Затем ее накормили бульоном, а через два часа подали гренок в бургундском вине. Наконец ее укладывают в постель и оставляют в покое.
В этот вечер незнакомку никто ни о чем не расспрашивал, поскольку не хотели ее тревожить. Каждый строил всевозможные догадки о причинах ее несчастий и настаивал на своей версии. Но никто так и не сумел приблизиться к истине, а она, как в дальнейшем обнаружилось, куда больше касалась всех собравшихся в Вертфёе, чем можно было предположить ранее (события реальной жизни с роковой неизбежностью оказываются запутаннее, чем обычно их представляет себе наш разум).
Сегодня утром, когда молодая женщина пробудится ото сна, мы поднимемся наверх и обо всем ее расспросим, если повивальная бабка, за которой послали тотчас же после нашего прибытия в Вертфёй, найдет состояние роженицы вполне удовлетворительным, чтобы отвечать на наши вопросы. Рассказ ее читай в следующем письме: госпожа де Бламон меня уже торопит, ведь посыльный скоро отправляется в путь.
Обнимаю тебя на прощание.
Письмо шестнадцатое
ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ
Поскольку вчера посыльный не уехал, я смог сегодня продолжить рассказ о наших приключениях. Мой Друг, история эта заставит тебя глубоко задуматься; что же касается живущих в Вертфёе, то нас терзают тягостные подозрения! По воле рока нам удалось ухватиться за начальное звено той цепи, конец которой, случись кому-либо до него добраться, позволит получить ответ на важнейший вопрос, к чему мы все, собственно, и стремимся. Однако, пока ничего нельзя утверждать окончательно, следовательно, я ограничусь только рассказом о фактах, известных к настоящему часу. Тебе, так же как и нам, придется строить догадки, теряться в подозрениях и, вероятно, самому расследовать это дело, если ты этого захочешь.
Приглашенная нами вчера утром повивальная бабка, осмотрев найденную в лесу молодую особу, сообщила, что ночью больная спала беспокойно и у нее небольшая лихорадка; впрочем, для рожениц подобные осложнения — явления обыкновенные. Если мы того желаем, сказала она в заключение, то можем пройти в комнату и расспросить обо всем девицу, готовую ответить на любые вопросы. К больной поднялись лишь трое: госпожа де Сенневаль, госпожа де Бламон и я. Мы не взяли с собой Алину, дабы не оскорблять ее целомудрия. Счастлива душа, чьи желания неизменно покоряются требованиям чести! Запрет нисколько не огорчил Алину, а ее любопытство уступило чувству стыдливости. Эжени осталась вместе с Алиной. Обменявшись любезностями, мы приблизились к постели нашей гостьи. Мой дорогой Валькур, я передаю тебе слово в слово рассказ этой особы, столь много повидавшей на своем веку.
История Софи
«Сударыня, меня зовут Софи, — начала незнакомка, обращаясь к госпоже де Бламон. — О моем появлении на свет ничего определенного вам я сообщить не могу, ведь я знаю только отца, а он никогда не распространялся об обстоятельствах моего рождения. Выросла я в деревне Берсёй, в доме Изабо, жены виноградаря. Когда вы меня нашли, я как раз к ней и направлялась: она была моей кормилицей. Едва лишь я научилась понимать человеческую речь, Изабо поведала мне, что живу я у нее на пансионе и что она вовсе не приходится мне матерью. До тринадцати лет я жила совершенно уединенно, и лишь один господин, приезжавший в Берсёй из Парижа, изредка наведывался к нам. Именно он, как уверяла Изабо, привез меня к ней в дом. Однажды кормилица сказала мне по секрету, что этот человек и есть мой родной отец. История моего детства проста и не очень интересна. Однако настал тот роковой час, когда меня забрали из мирного убежища невинности, для того чтобы против моей воли ввергнуть в пучину гнусного разврата.
Мне вот-вот должно было исполниться тринадцать лет, когда господин, о котором идет речь, нанес свой последний визит в наш дом. Вместе с ним приехал его друг, мужчина примерно того же возраста, то есть около пятидесяти лет. Заставив Изабо выйти из комнаты, они оба какое-то время пристально меня разглядывали, причем друг моего предполагаемого отца рассыпался в многочисленных похвалах в мой адрес. По его мнению, я была просто очаровательна, достойна кисти художника… Увы, подобного рода речи мне тогда пришлось услышать впервые, и я даже не подозревала, что дары, коими меня так щедро наделила природа, станут причиною моей гибели: именно они сделали меня несчастной! Предпринятое друзьями обследование сопровождалось нежными ласками, при всей их невинности задевавшими мою стыдливость. Затем эти господа начали шепотом переговариваться друг с другом. Я заметила на их лицах довольные улыбки. Как? Разве можно предаваться радости, замышляя в душе злодейство? Разве озаряются весельем лица негодяев, собирающихся лишить жизни невинного человека? Вот они — печальные результаты растленных нравов! Могла ли я тогда предвидеть грядущие бедствия? Какими горькими оказались для меня плоды их преступного сговора! Изабо пригласили войти.
“Мы забираем у вас юную воспитанницу, — обратился к ней господин Делькур (так назвался мой предполагаемый отец). — Она понравилась господину де Мирвилю, — продолжал он, указав на второго гостя, — и он отвезет ее к своей жене, а та будет заботиться о ней как о родной дочери”.
Изабо запричитала, заключила меня в объятия, и мы обе заплакали, словно ожидая от этой разлуки одних лишь бед…
“Ах, сударь! — сказала Изабо, повернувшись к господину де Мирвилю. — Перед вами сама воплощенная невинность, и мне не в чем ее упрекнуть. Сударь, я вручаю вам в руки ее судьбу, и мне будет очень горько, если с нею случится какое-нибудь несчастье”.
“О каком несчастье может идти речь? — прервал кормилицу Мирвиль. — Я забираю у вас Софи как раз затем, чтобы сделать ее счастливой”.
Изабо. Лишь бы только Господь помог ей сохранить целомудрие!
Мирвиль. Поразительная мудрость, однако же, у нашей доброй кормилицы! Правильно говорят, что добродетель есть только в деревне.
Изабо (
Делькур. Причастие?
Изабо. Да, сударь.
Делькур. Вот как? А разве его еще не было?
Изабо. Нет, сударь, она пока недостаточно наставлена в католической вере. Господин кюре отложил ее причащение до следующего года.
Господин де Мирвиль. Тьфу, пропасть! Мы не в состоянии так долго ждать, ведь я дал обещание жене, что завтра девочка уже будет у нас… Да я и сам этого желаю… Но разве эта безделица так уж труднодоступна?
Делькур. Она доступна каждому, а у нас это сделать еще легче, чем здесь. Изабо, неужели вы думаете, будто в столице Франции испытывают недостаток в наставниках юных девиц, особенно если сравнивать Париж с деревушкой Берсёй?..
Делькур (
“Ах, сударь, — простодушно прервала я его, — едва лишь вы заговорили о счастье, как я сразу подумала, сделайте уж лучше счастливой Изабо, а я, если вы позволите, навсегда останусь здесь”.
И, захлебываясь слезами, я бросилась обнимать мою нежную матушку.
“Ну, будет, милое дитя, будет, — сказала Изабо, прижимая меня к груди. — Спасибо тебе за добрые слова, но ты не принадлежишь мне. Подчиняйся тому, в чьей власти ты находишься по закону, но храни в неприкосновенности свою невинность. Если же ты впадешь в немилость, то вспомни свою добрую матушку Изабо: у нее для тебя всегда приготовлен, по крайней мере, кусок хлеба. Тебе, правда, придется добывать его в поте лица, но зато он будет заработан честным трудом, и на него не упадут слезы сожаления и раскаяния…”
“Ты прекрасная женщина, Изабо, однако прекратим эти излияния, — сказал Делькур, вырывая меня из объятий кормилицы. — Потоки слез… какими бы патетическими они ни казались, лишь задерживают наши удовольствия. Поехали!..”
Меня уводят. Мы усаживаемся в берлину, несемся быстрее ветра и в тот же вечер прибываем в Париж.
Если бы я была чуть опытней, то все увиденное, услышанное и испытанное в дороге еще до приезда в Париж убедило бы меня в том, что в столице меня ждет судьба отнюдь не горничной госпожи де Мирвиль. Короче говоря, о моем берсёйском целомудрии, хранить которое с таким жаром призывала моя добрая кормилица, никто больше и не вспоминал. В карете я сидела возле господина де Мирвиля. Он вел себя так, что у меня не осталось ни малейших сомнений в гнусности его намерений. Полумрак потворствовал затеям соседа, моя невинность его только распаляла, господин Делькур откровенно развлекался, наблюдая за происходящим, так что действия Мирвиля дошли до крайней степени непристойности.