Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 15)
“Держи, — сказал он мне, — этого более чем достаточно для того, чтобы подыскать себе место у какой-нибудь сводницы, которых так много в нашем городе. После того что ты позволила себе проделать со мной, тебя с радостью примут в любом публичном доме”.
“О сударь, — отвечала ему я тогда (не стерпев последнего унижения, я разрыдалась), — в жизни мне довелось совершить лишь одну ошибку, и то по вашей вине. Судите о моем раскаянии по бедам, которые я перенесла, и не оскорбляйте меня в моем несчастье”.
Сердце тирана не знает сострадания, развратный злодей всегда останется глух к стенаниям оскорбленной невинности. Не успела я закончить свою речь, — как Мирвиль, схватив меня за руку, быстро двинулся к черному ходу. И вот я оказалась за какой-то оградой, неподалеку от захлопнувшихся за мной ворот нашего сада. Сударыня, вы, с вашим чувствительным сердцем, прекрасно понимаете, что пришлось мне тогда испытать: поздним вечером я бродила по городу, мне совершенно неизвестному. Беременная, безжалостно избитая, вся израненная, я с трудом передвигала ноги, у меня даже не хватало слез, чтобы оплакивать свою несчастную судьбу!
Не зная, куда деваться, я вернулась к порогу единственного известного мне дома… Добравшись до него по своим кровавым следам, я решилась провести остаток ночи под его окнами.
“Жестокий дикарь, он, по крайней мере, не польстится на воздух, которым я имею несчастье еще дышать… Он не лишит меня убежища, в котором трудно отказать даже скотине… Небо, надеюсь, сжалится надо мной, и я смогу спокойно испустить здесь свой дух”, — думала я. Заслышав неподалеку чьи-то шаги, я посчитала было себя погибшей… А вдруг отец решил меня отыскать, чтобы довести преступление до конца, и лишить свою дочь жизни, которую она проклинает? Или его грязная душа, охваченная раскаянием в конце концов открылась чувству сострадания?
Но как бы там ни обстояло дело в действительности, я все-таки осталась незамеченной. На рассвете, очнувшись от тяжкого забытья, я без промедления двинулась в путь, с тем чтобы поскорей добраться до дома моей дорогой Изабо. Там я надеялась найти себе убежище, ведь кормилица обещала всегда оказывать мне гостеприимство.
Итак, я шла… На четвертый день пути силы меня оставили: тело ломило от перенесенных побоев, страх сковывал душу, и, кроме того, ребенок, шевелящийся в моем чреве, причинял немалое беспокойство. Опасаясь того, что скромных двух экю не достанет на дорогу до Берсёя, я почти ничего не ела. И вот, когда цель была уже близка, я заблудилась и телесные страдания вынудили меня остановиться. Казалось, наступил мой последний час. Вот тогда-то, к счастью, мне довелось встретиться с этим господином, — сказала Софи, повернувшись лицом ко мне. — И каким бы ужасным ни представлялось вам мое положение, я считаю, что Господь наконец смилостивился надо мной, ведь благодаря Провидению, — продолжала она, устремив взгляд на госпожу де Бламон, — эта сострадательная дама пришла мне на помощь, и я надеюсь, что благодаря ее доброте мне вскоре удастся увидеть женщину, которую я называю своей матерью.
Я молодая и, смею думать, неглупая. Если мне и пришлось грешить, Господь тому свидетель, что все произошло против моей воли. Я сумею загладить свою вину перед Господом: остаток дней
Присутствующие, слушая рассказ Софи, не могли удержаться от слез. Девушка также потеряла самообладание и потому попросила нас на какое-то время оставить ее одну. Покинув ее, мы снова начали строить различные предположения. Однако посыльный отправляется в путь, так что я вынужден расстаться с тобой, мой дорогой Валькур. Впрочем, уверяю тебя в том, что я считаю своей первейшей заботой сообщить тебе о всех последствиях этой удивительной встречи.
Письмо семнадцатое
ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ
Софи так и не осмелилась показать сиделке следы кровавых ран на ее теле. 28-го числа, ночью, самочувствие больной резко ухудшилось, и мы потребовали осмотреть ее. Сиделка по просьбе девушки приступила к делу и постаралась облегчить страдания несчастной.
Однако положение ее оказалось настолько опасным, а побои — такими тяжелыми, что сиделка помочь ничем уже не могла. Едва лишь госпожа де Бламон узнала о результатах осмотра, тотчас же послали за Домиником, хирургом из Орлеана. С Доминика взяли обещание хранить тайну и лишь затем ввели в комнату больной. После тщательного обследования врач сообщил нам следующее: ребенок появился на свет семимесячным и, хотя пока еще жив, надежд выходить его мало. Преждевременные роды, вне всякого сомнения, объясняются злоключениями, выпавшими на долю Софи. В области крестца хирург обнаружил следы сильнейшего удара; кроме того, он насчитал на теле бедной девушки двадцать одну рану — тоже от ударов — на руках, плечах и в других местах. Каждую из них необходимо немедленно перевязать. Следы второго приступа ярости жестокосердного господина де Мирвиля также производят ужасное впечатление. Однако варварское орудие, к которому Мирвиль прибег в этом случае, было несравненно более гибким, так что нанесенные им раны относительно неопасны. От второй экзекуции пострадала лишь кожа больной: впрочем, ярость Мирвиля и здесь не знала пределов. В настоящее время главное — излечить последствия первого избиения.
Изложив суть болезни, Доминик прописал кровопускание из вены голени, полнейшее спокойствие и кое-какие отвары. В течение суток хирург наблюдал за состоянием Софи: он покинул Вертфёй только после того, как наступили первые признаки улучшения. Отдав указания сиделке, Доминик пообещал вернуться в начале будущей недели. По словам хирурга, возраст и натура пациентки обещают благополучный исход. Вместе с тем он велел нам забрать ребенка у матери, что мы и сделали. К несчастью, бедное дитя вскоре скончалось, так что наши хлопоты отныне всецело посвящены Софи. Если бы несчастная мать узнала об этой потере, я думаю, она сошла бы в могилу. Вот почему от нее тщательно скрывают смерть ребенка, ибо, несмотря на общее улучшение самочувствия, больная не готова еще к одному испытанию. Мой друг, теперь ты все знаешь о событиях 28 августа.
Вчера, 29 августа, госпожа де Бламон обратилась ко мне с просьбой отправиться в деревню Берсёй. Необходимо было проверить на месте истинность рассказа Софи. С рекомендательным письмом от госпожи де Бламон я поехал в Берсёй и прежде всего посетил дом кюре. Это человек лет пятидесяти, и его внешний вид произвел на меня самое благоприятное впечатление. Приняли меня очень тепло, я даже получил приглашение отужинать вместе с хозяином. До вечера мы успели сходить в дом Изабо, которая, как теперь выяснилось, была описана Софи с величайшею точностью. Священник и кормилица сохранили о девушке прекрасные воспоминания, причем первый не забыл и о преподанных им девушке уроках христианской нравственности.
Когда Изабо узнала о том, что ее воспитанница жива, любит ее и мечтает о встрече, она сначала заплакала от радости. Но я вынужден был рассказать о болезни Софи, так что радость крестьянки тут же сменилась печалью. Впрочем, я не особенно вдавался в подробности: госпожа де Бламон просила меня не распространяться о злоключениях Софи, да я и сам отлично понимал, что многое нужно хранить в тайне. Мы убедились, что Софи нас нисколько не обманула. Достойнейший священник и кормилица получили приглашение посетить Вертфёй сразу же, как только пославшая меня дама их о том попросит. Однако встреча пока откладывается: из-за своей болезни Софи сейчас не может принять столь дорогих ее сердцу гостей. Когда я ужинал в доме священника, человека, как оказалось, весьма здравомыслящего, случай, которому мы обязаны нашим знакомством, навел меня на разговор об испорченности нравов. По мнению хозяина дома, только по одной этой причине люди каждодневно совершают ужаснейшие преступления.
«Сударь! — говорил мне почтенный служитель Церкви, охваченный энтузиазмом искренней добродетели. — Я вижу, как в свет постоянно выбрасываются целые кипы нелепейших сочинений, в частности недавно появилось огромное число чудовищных проектов искоренения нищенства во Франции. Чувство, которое движет авторами всех этих безнравственных проектов, вызывает во мне возмущение: богач, глядя на печальную картину жизни умирающих с голоду бедняков, переполняется презрением к прозябающим в нищете. Сколотив себе состояние, он, как правило, помышляет лишь об удовлетворении своих низменных желаний; иногда он, движимый лицемерием и показным благочестием, все-таки вынужден оказывать нищенствующим мизерную помощь.
Разумеется, богач хотел бы уклониться от исполнения такого печального долга, да он и вовсе не желал бы встречаться с этим явлением, а ведь созерцание нищеты, смягчая человеческое сердце, изгоняет оттуда саму мысль о недостойных удовольствиях. Значит, долой с глаз зрелище людских бедствий! Гнетущая мысль о страданиях, выпадающих на долю человека в этой юдоли скорби, заставляет внимательней всмотреться в лицо ближнего, а это, вольно или невольно, сбивает спесь с надменного богача, возомнившего себя стоящим выше всех прочих смертных. Вот, сударь, теперь вам известна единственная причина, вызвавшая в свет упомянутые мною жалкие сочинения. Не сомневайтесь, они продиктованы исключительно алчностью, высокомерием и бесчеловечностью… Во Франции ныне не желают видеть бедняков. Отлично! Так пусть же исправляются нравы — и тогда успех обеспечен! Главное, оградить юношество от тлетворного разврата и изгнать тягу к роскоши. О, эта пагубная страсть к роскоши, отнимающая у богача все его состояние, приводит в расстройство его дела, но нищие не испытывают при этом ни малейшего облегчения… Из-за своего нелепого стремления вознестись выше всех прочих богач рано или поздно неминуемо будет низвергнут в пучину бедствий… Сударь, литераторы просто обязаны представить правительству тщательно продуманные проекты борьбы с роскошью, и если им будет сопутствовать успех, то столь желанная в Париже программа уничтожения нищеты скоро претворится в жизнь. Тогда крестьянские сыны не потянутся в мастерские по производству безделок, не усядутся на запятки великолепных карет, а их отцы, лишившиеся лучших работников из-за охватившей вельмож губительной страсти к роскоши, уже не станут со своими домочадцами просить милостыню. Ныне же у дверей величественного дворца отец видит своего надменного сына, наряженного в расшитую галунами ливрею. Попавший в беду крестьянин скромно просит о помощи, но неблагодарный и заносчивый отпрыск, не желая признавать отца, безжалостно гонит от себя несчастного. Итак, сокращайте налоги, окружайте почетом и всячески поощряйте земледелие,[5] в особенности же оберегайте достойных землепашцев от наглых судейских, облаченных в нелепые черные мантии. Эти подлецы оставили отцовский плуг ради того, чтобы, используя возникающие между гражданами споры, безнаказанно обогащаться в городе. Это гнусный род людей, порождение ехидны, столько же бесполезный, сколько презренный; добрые законы должны были удерживать вас поблизости от родительского дома, ну а если вам угодно его покинуть, то лучше отправляйтесь-ка прямо на публичные работы. Пользы от вас на них, разумеется, будет немного, но таким образом вы принесете отчизне хоть малую толику выгоды, вместо того чтобы вредить ей, восседая в прокурорских камерах и судейских палатах: ваши должностные преступления, взятки, грабежи и скандальные мошенничества постепенно подрывают самые основы государства. Вы не желаете видеть нищенствующих во Франции, зачем же тогда непосильными налогами разорять несчастного землепашца? Зачем подстегивать алчность откупщиков? Неужели ради того, чтобы нашить больше золота на свои камзолы или напялить на пустую голову еще более пышные парики? Перестаньте творить зло — и нищие, тяжкое следствие вышеописанных злоупотреблений, не оскорбят взоры сограждан своим видом. Вам не следует изгонять бедняков за пределы государства якобы из сострадания, мучить бесчеловечными унижениями, вы не должны бросать их, как трупы, в смрадные и отвратительные казематы… Подумайте о том, что они такие же люди, как и вы, что над ними, как и над вами, светит то же солнце, что и они имеют право на кусок хлеба… Вы не желаете видеть нищих! Но почему тогда в Париж стекается золото со всех французских провинций? Где свобода торговли? Разделите же общественное богатство равномерно между всеми гражданами, чтобы ничей взор уже не оскорбляли картины вызывающего блаженства одних, в то время как другие умирают от голода в грязных лохмотьях. В силу какой необходимости маленькая кучка людей не знает, куда девать скопившееся у нее золото, между тем как остальные не в состоянии удовлетворить даже свои естественные потребности? Почему во Франции насчитывается только два или три прекрасных города, а прочие приведены бедностью к упадку и разорению?.. Вы уподобляетесь несмышленым детям, которые, взяв в руки колоду карт, силятся возвести из них замок. И что же потом происходит? Карточный замок рушится. Вы поступаете точно так же. Ваш современный Вавилон исчезнет с лица земли подобно городу Семирамиды, о нем забудут, как забыли о процветающих городах Греции, ведь и они погибли из-за неумеренной роскоши. Что касается государства, то оно, истощив силы на украшение нового Содома, будет похоронено под позолоченными руинами вместе со своей столицей».[6]