Маркен Вердей – Дневник падшего ангела (страница 5)

Вечером, перед отбоем, им велели провести обряд очищения – разобрать и начистить оружие. Сидя на жестких нарах, он разбирал свой «Искупитель», словно препарировал живое существо. Вытирал до блеска каждую деталь, смазывал ее густой, вонючей смазкой. Действия были механическими, доведенными до автоматизма, словно отрывок из зловещей молитвы. Он смотрел на блестящий, промасленный затвор, на темную, зияющую бездной пасть дула. И вдруг, с пугающей, обжигающей ясностью, он осознал: он только что провел с этим куском железа больше времени, проявил к нему больше заботы и внимания, чем к ускользающим, блекнущим воспоминаниям о своей семье. Он лелеял инструмент смерти, полировал его, словно драгоценность, в то время как лица любимых людей тускнели в его памяти, расплывались, словно акварель под дождем.

Он положил собранный автомат рядом с собой на жесткое одеяло. Теперь он спал с ним. Оружие стало его новой, холодной, бездушной, но верной женой. И это бракосочетание было заключено не на небесах, а в грязи стрельбища, под аккомпанемент пулеметной очереди и под ледяным, безжалостным дождем, смывающим последние следы его прежней жизни.

После формального «отбоя» барак наполнился гулом шепотов и тихим скрежетом металла. Воздух, и без того спертый и тяжелый, теперь был пропитан едкими парами растворителя и ворвани. Рекруты сидели на своих нарах, согбенные, в свете редких, тусклых ламп их фигуры напоминали монахов, склонившихся над священными текстами. Только текстами этими были части «Искупителя», разложенные перед ними, словно реликвии.

Маркен закончил сборку. Его пальцы, загрубевшие и натренированные, уже привыкли к малейшим изгибам затвора и пружины, действовали почти автоматически. Он поставил собранный автомат между койкой и стеной, как его учили – в пределах досягаемости руки, на расстоянии вытянутой руки. Теперь он и оружие составляли единое целое, неразлучную пару, спаянную страхом и необходимостью.

Но ритуал на этом не закончился. Из тени в конце барака вышел старослужащий, один из тех, кто помогал инструкторам муштровать новобранцев. Его звали Вальтер, и он был живой легендой – он прошел через мясорубку Контура Скорби и выжил, вернувшись оттуда с поседевшими висками и мертвым взглядом. Он был невысок, сутул, а его иссеченное морщинами лицо напоминало потрескавшуюся глину, высушенную безжалостным солнцем. Он нес не новый, сверкающий «Искупитель», а старый, обшарпанный, почти антикварный автомат, на прикладе которого были грубо прорезаны зарубки.

– Слушайте все, щенки, – его голос был хриплым шепотом, который, однако, услышали все без исключения. – Вы думаете, вас научили главному? Держать, стрелять, чистить?

Он усмехнулся, и его усмешка была похожа на предсмертный хрип умирающего зверя.

– Это – азбука для слепых. А сейчас я научу вас первому настоящему слову. Слову «выжить».

Он поднял свой автомат, словно поднимал святыню.

– Это – не «Искупитель». Это – «Старый Грех». Он служит мне шесть долгих, проклятых лет. Видите эти зарубки?

Он провел шершавыми пальцами по неровным насечкам на прикладе.

– Это не счет убитых. Считать убитых – грех гордыни. Это – напоминания. Каждая – об ошибке, которая почти стоила мне жизни. Вот здесь… – он ткнул пальцем в глубокий, зазубренный шрам на металле возле мушки, – …я слишком высоко поднял ствол в атаке, и штык противника прошел в сантиметре от моей глотки. А вот эта… – он показал на щербатую выщерблину на цевье, – …напомнила мне, что нельзя менять магазин на полном ходу. Я упал, подставился, и пуля просвистела как раз над моим ухом.

Он обвел взглядом замерших, оцепеневших рекрутов.

– Ваше оружие – это не молитва. Молитвы пусть читают капелланы в тылу, прикрываясь рясами. Ваше оружие – это ваш страх, ваша ярость и ваша непреклонная воля жить, выкованные и отлитые в металл. Вы должны знать его лучше, чем свое собственное тело. Чувствовать его тяжесть, как чувствуете биение своего сердца. Слышать его шепот, едва уловимый, как дыхание смерти. Потому что однажды, когда вокруг разверзнется ад, когда мир утонет в грохоте взрывов и криках боли, он будет единственным, кто скажет вам правду. Единственным, кому вы сможете безоговорочно доверять.

Он опустил автомат, и тишина, воцарившаяся после его ухода, была оглушительнее любого грома.

– А теперь – спать, щенки. И пусть ваши «Искупители» снятся вам в кошмарах. Они ваши единственные настоящие друзья отныне и до конца.

Маркен лежал, глядя в грязный, исписанный потолок, и его рука сама собой потянулась к холодному прикладу «Искупителя». Он ощущал шершавость дерева, холодную, безжалостную гладкость стали. И впервые этот холод не казался ему враждебным, отталкивающим. Он был… честным. В этом мире лжи, муштры, обесценивания человеческой жизни оружие было единственной правдой. Оно не обещало спасения. Оно не сулило славы и почестей. Оно лишь давало шанс. Один-единственный, крошечный, хрупкий шанс прожить еще один день.

Он перевернулся на бок, прижавшись лбом к затворной раме. Запах оружейной смазки заполнил его ноздри, проник в легкие. Это был запах новой жизни. Жизни, в которой не было места теплу родной пекарни, аромату свежего хлеба, а только холодная, бездушная, но спасительная сталь.

И под аккомпанемент храпа и стонов измученных товарищей, под леденящий душу сквозняк, гулявший по бараку, Маркен наконец уснул, обняв свой «Искупитель», как когда-то в далеком, почти забытом детстве обнимал старого, облезлого плюшевого медвежонка. Только этот «медвежонок» мог одним коротким, оглушительным, смертоносным рыком подарить ему еще один рассвет.

Мысли в бараке. Ночь. 5-й день

Я принял причастие. Горькая облатка стали на языке, терпкое вино пороховой гари. Мне вручили «Искупитель», нарекли его моим голосом. Но когда палец продавил спуск, он не издал мольбы о справедливости, не воспел веру. Лишь утробный, оглушительный рык. Рык голодного зверя, что теперь, кажется, поселился во мне. Они хотят, чтобы я возлюбил этот кусок металла больше матери. И я чувствую, как это происходит, не потому, что полюбил его, а потому, что образ матери меркнет с каждой секундой, вытесняемый тяжестью затвора, въедливым запахом смазки. Любовь утекает, оставляя после себя леденящую, первобытную зависимость. Я прикован к этому железу. А оно… оно абсолютно свободно. Оно просто есть, как сама смерть. Старый вояка изрёк: оружие – единственная истина здесь. И он прав, черт возьми, прав. Оно не лжет, не сулит напрасно. Либо выстрелит, либо нет. Либо убьет, либо нет. В этом мире, где каждое слово – надгробный камень лжи, а идеалы – лишь раскрашенные ширмы для убийства, эта простая, пугающая правда кажется почти… благословением. Я еще не убивал. Но я уже научился обнимать смерть руками. И чувствую, как она врастает в меня. Не как инструмент – как часть меня самого. Как рука, нога… или, скорее, как чужеродная душа, вытесняющая мою собственную. Душа, выкованная из металла и пороха. Господи, прости меня, но этой ночью я молюсь не Тебе. Я шепчу молитвы своему «Искупителю». Ибо Ты безмолвен. А он… он хотя бы обещает один, ясный и однозначный ответ на любой вопрос. Ответ, что звучит как выстрел.

Мне твердят, что оружие – мой лучший друг. И я осознал страшную вещь: это правда. Ведь друг не предаст, не струсит, не усомнится. Он просто будет делать то, для чего создан. Холодная, безупречная, бездушная логика выживания. И чтобы выжить, мне придется стать таким же. Заплатить за жизнь ценой собственной души. Странная сделка, не находите?

Маркен.

Истоки раскола: как появились еретики. Лекция капеллана для новобранцев

Запись 1.1: о падении ангелов и рождении скверны. Да будет ведомо верующим: ересь – не пришлая зараза, но внутренний недуг, словно гниль, затаившаяся в сердцевине румяного плода. Истоки ее уходят корнями вглубь ранней истории Похода, в мрачную эпоху, именуемую «Сумрачным противостоянием».

Искушение властью. Первыми, кто отринул свет, стала не чернь, но князья войны, кардиналы и легендарные полководцы. Они узрели бесконечность битвы с Пустотой, осознали, что каждое поколение приносит лишь новые жертвы, а линия фронта остается недвижной. И в сердцах их, ожесточенных вечной бойней, зародилась мысль-вирус: «Чтобы победить чудовище, необходимо самому стать чудовищем». Они захотели не просто отразить тьму, но обратить ее разрушительную силу против нее же самой.

Искушение знанием. Другие, проникая сквозь завесу пограничных реальностей и изучая природу демонов, пришли к гнусному выводу: «Бог мертв или покинул это поле брани». Они увидели лишь холодную механику мироздания, где вера – всего лишь один из видов топлива. Отчаявшись обрести опору в божественном свете, они обратились к поискам иных, запретных источников силы, вступая в кощунственные диалоги с сущностями из-за Завесы.

Искушение милосердием. Третий путь – самый коварный и опасный. Были и те, кто пал, пресытившись жестокостью Похода. Видя, как во имя Веры сжигают целые деревни, заподозренные в малейшем сомнении, они возопили в отчаянии: «Нет Бога, что благословляет такую немыслимую жестокость!». И они бежали в пустоши не для обретения власти, но в надежде найти уголок, свободный от удушающих догм и пламени костров. Но Пустота не терпит нейтралитета. Одинокие и разочарованные, они стали легкой добычей для шепчущих голосов из тьмы, что предложили им иллюзию свободы и призрачный, но столь желанный порядок.