Маркен Вердей – Дневник падшего ангела (страница 7)

После отбоя барак тонул в тишине, но теперь она была осязаемой, как сажа, липкой от невысказанного ужаса. В спертом воздухе клубились запахи рвоты, пота и животного страха. Ни звука. Ни всхлипа, ни шепота. Лежащие на нарах тела сковал паралич осознания: они видели не триумф над врагами, не искоренение еретиков – они стали свидетелями убийства своих. Маркен, пригвожденный к спине, смотрел в потолок, но видел не почерневшие балки, а застывшее лицо Элиаха. Не в предсмертном падении, а в тот день, когда они, словно дети, чистили оружие. Элиах, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, бормотал какую-то нескладную шутку о сержанте. Нелепая, вымученная, она все же вызвала чей-то слабый смешок. На миг в углу барака вспыхнул лучик света. Теперь этот свет был навеки погребен. Он повернул голову, и взгляд его упал на соседнюю койку. Там лежал Ян, тот самый паренек, что делился с Элиахом своим скудным пайком. Неподвижный, Ян казался мертвым, но Маркен видел, как в скудном свете, просачивающемся в окно, по его виску катится предательская слеза. И он понял. Осознал весь ужас происходящего. Плакать нельзя. Слеза – это клеймо слабости. А слабость – это ересь. Ересь – это верная смерть. Их учили не кричать на плацу, теперь им предстояло научиться не плакать в казарме. Внезапно дверь со скрипом распахнулась, впуская в барак высокую, иссушенную фигуру в плаще сестры милосердия. Но в руках ее была не сумка с медикаментами, а небольшой металлический сосуд и тряпка. Безмолвно, словно призрак, она приблизилась к тому месту на полу, где растеклась лужа от тела Лиса. Опустившись на колени, она принялась методично, с почти ритуальной тщательностью, оттирать пол. Ее движения были безжизненными, машинальными. Запах не вызывал у нее ни малейшего отвращения. Лицо, обрамленное белоснежным чепчиком, казалось прекрасным и абсолютно пустым, словно у античной статуи. Маркен смотрел на нее, и его охватила ледяная волна отчаяния. Это было не сострадание. Это была уборка. Ликвидация следов преступления. Стирание памяти. Через час от мальчиков не останется ничего, кроме выцветшего пятна на полу. Ни могилы, ни памятного знака. Только сухая запись в журнале потерь: «Списаны по статье 7-Б (ересь/малодушие)». Сестра закончила и поднялась. Ее взгляд мимолетно скользнул по лежащим впотьмах рекрутам. В глазах ее не было ни осуждения, ни жалости. Лишь холодный, профессиональный интерес – убедиться, что процедура завершена. Она развернулась и тихо удалилась, бесшумно прикрыв за собой дверь. И в этот миг Маркен постиг истинный смысл происходящего. Это не армия. Это – отлаженная система тотального контроля, где человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша. Вера – это не духовная опора, а дубинка в руках надсмотрщиков. А они все – не солдаты, а скот, которого кормят, поят и дрессируют лишь для одного – умереть в указанном месте и в назначенный час, не задавая лишних вопросов. Он перевернулся на бок, отвернувшись лицом к стене. Его рука вновь коснулась «Искупителя», стоявшего у кровати. Холодный металл обжег пальцы. Но впервые это прикосновение не дало ощущения силы. Лишь ощущение кандалов. Он был прикован к этому оружию, как каторжник к тачке. Он вспомнил дом. Теплую пекарню. Материнские руки. Но эти образы больше не причиняли боли. Они казались ему сном. Невероятной, далекой сказкой. Единственной реальностью был этот барак, этот пронизывающий холод, липкий страх и автомат в его руке. И тогда, в кромешной тьме девятого дня, в душе Маркена умерла последняя надежда. Не надежда на победу. Надежда на то, что в этой системе можно остаться человеком. Он сделал свой выбор. Если чтобы выжить, нужно стать бездушным винтиком, он станет винтиком. Если нужно стрелять – он будет стрелять. Если нужно забыть – он забудет. Он зажмурился, тщетно пытаясь вызвать в памяти лицо матери. Оно расплывалось, словно дым. И на его месте появлялось каменное лицо сержанта, плоский взгляд инквизитора, пустые глаза сестры милосердия. «Номер 8817-Дельта», – прошептал он в темноту, прижимаясь лбом к шершавой деревянной стене. – «Номер 8817-Дельта». Он повторял это как заклинание, тщетно пытаясь стереть из памяти свое собственное имя. Оно было ему больше не нужно. Оно было опасно. Оно могло напомнить ему о том, что он когда-то был человеком. А человеку в этом месте не было места.

Тишину разорвал звук – слабый, но от этого еще более пронзительный. С верхних нар кто-то начал тихо, монотонно читать молитву. Это была не уставная молитва Похода, полная огня и ярости, а старая, детская, та, что читают перед сном. Голос был юным, дрожащим. «…и ангел-хранитель мой, сохрани душу мою во тьме, и отведи беду от порога моего…» Маркен замер, каждым мускулом чувствуя скорую беду. Сейчас дверь распахнется, и черная тень Инквизиции настигнет и этого безумца. Молитва, не санкционированная Уставом – разве это не прямая ересь? Но ничего не произошло. Никто не вошел. И тогда случилось нечто необъяснимое. С другого конца барака, тихо, неуверенно, молитву подхватил другой голос. Потом еще один. Сквозь храп и стоны прополз шепот, сливаясь в единый, едва слышный гул. Они молились. Не тому безликому Богу Похода, что благословлял бойни, а тому, домашнему, тихому, который, может быть, все еще слышал их откуда-то из далекого, забытого прошлого. Это был не бунт. Это было отчаяние. Последняя, судорожная попытка ухватиться за что-то человеческое перед тем, как окончательно утонуть в стали и догме. Маркен застыл, слушая эту тихую мольбу. Он не присоединился. Его губы не шевелились. Внутри него зияла лишь пустота. Эта молитва казалась ему теперь такой же бесполезной, как и вера в сержанта или капеллана. Она не остановила пистолет. Она не согрела в промозглом бараке. Она была иллюзией. Внезапно молитва оборвалась. Послышались тяжелые, уверенные шаги снаружи – ночной патруль. Шепотки мгновенно смолкли. В бараке вновь воцарилась мертвая тишина, теперь притворная, насквозь пропитанная животным страхом. Шаги удалились. И тут Маркен постигло самое страшное. Даже в этом акте тихого неповиновения он увидел не надежду, а лишь новую, ничем не прикрытую уязвимость. Они искали утешения в вере, а он видел лишь слабость, которую необходимо искоренить без остатка. Система не просто сломала его. Она сумела ослепить его.

Их подняли затемно. Не грохотом, а тихим, резким свистком, от которого кровь стыла в жилах, а вязкий воздух давил на грудь, лишая дыхания. Сегодня не было построения, не было молитвы. Лишь спешка, приглушённые команды, да давящая тишина, в которой тонул натужный гул десантных катеров, нависших над лагерем. Маркен, облачённый в полную выкладку, шагал к посадочным рампам, судорожно сжимая ремень "Искупителя". Холодное спокойствие сменилось комком сжавшегося от ужаса зверя внутри. Он видел лица сержантов – не суровые, а… сосредоточенные. Это пугало больше всего. Эти люди, казавшиеся каменными изваяниями, вдруг стали солдатами, готовящимися к бою. Они втиснулись в тесный салон "Архангела", пропахший озоном и страхом. Когда люк с грохотом захлопнулся, погрузив их в кромешную тьму, кто-то из рекрутов тихо застонал. Маркен чувствовал, как дрожит его колено, ударяясь о ногу соседа. Он тщетно пытался дышать глубже – воздух был спертым и отравленным. Мир взорвался. Не просто грохот – оглушительный, раздирающий сознание скрежет, словно небесный купол над ними раскалывался на части. Катер швырнуло в сторону, как щепку. Погас свет, замигали аварийные лампы, выкрашивая багряным светом искажённые гримасы ужаса. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал. Маркен вжался в сиденье, сердце бешено колотилось. Это был не страх смерти, а страх перед неизвестным, перед тем, что превосходило любое человеческое понимание. Он не видел лица инквизитора, видел только тьму и слышал всесокрушающий рёв, идущий сверху. Падение Ангела. Он не видел его, но ощущал кожей, костями, душой. Давящее присутствие чего-то колоссального, великого и… умирающего. Падение не корабля, а идеи. Сам воздух звенел от боли гибнущего божества. Жестокий удар о землю вырвал его из оцепенения. Боль пронзила рёбра. Рядом рвался металл, слышались крики. Люк с треском откинулся, впуская удушливый воздух, пахнущий гарью, озоном и чем-то сладко-приторным, прежде ему неведомым. "ВЫСАДКА! К БОЮ!" Его вытолкнули наружу. Он упал на колени не в пепел, а в липкую, тёплую грязь. Поднял голову и застыл. Небо пылало. Не от заката – от падающих с небес обломков, оставляющих за собой кровавые следы. И на фоне этого адского зарева он увидел это. Исполинскую фигуру, пронзённую чёрными, пульсирующими клинками тьмы. Существо с громадными, обугленными крыльями, которое медленно, с сокрушительным величием, рушилось на землю, увлекая за собой в небытие последние остатки его детской веры. Не откровение – шок. Абсолютный, парализующий ужас. Мозг отказывался верить. Вера в Поход, в Бога, в святость этой войны – всё это было смято, раздавлено этим зрелищем в одно мгновение. В его душе не осталось места для холодного принятия или ярости. Только дыра. Зияющая пустота, в которую со свистом засасывалось всё, во что он когда-либо верил. Он не обрёл веру. Он потерял последнюю опору. И когда рядом раздался первый оглушительный взрыв, и застрочили вражеские пулемёты, он поднял свой "Искупитель" не с решимостью воина, а с дрожащими руками и пустотой в глазах, готовый кричать от ужаса, но не находя даже для этого сил. Зерно сомнения было не просто посеяно – его выжгли в его душе раскаленным железом Падения.