Маркен Вердей – Дневник падшего ангела (страница 4)

Эта мысль въелась под кожу, гноилась там, как чужеродный чип. После поверки их, словно скот, загнали обратно в барак. Отбой. Тьма обрушилась, но не принесла желанного забвения. Она ожила, заполнившись симфонией страдания: сдавленные рыдания, тонущие в подушках, навязчивый скрежет зубов, словно кто-то отчаянно пытался сточить свою боль, глухие удары кулаков о дерево кроватей, шепот – торопливый, испуганный, полный растерянности. Кто-то тихо стонал, скрюченный судорогой мышц, измученных непосильным трудом. Спертый воздух барака был густ от пота, дешевого сукна и осязаемого страха. Маркен лежал, вперившись в абсолютную черноту над головой, и отчаянно пытался вызвать из небытия ускользающие фрагменты прошлой жизни. Лицо отца – размытое, как акварель, улыбка матери – выцветшая, словно старая фотография, звонкий смех сестренки – далекое эхо. Зато, с пугающей отчетливостью, в сознании всплывали детали минувшего дня: холодные, как лед, глаза сержанта, жгучая боль от укола иглы, въедливое пятно на его мундире, искаженное ужасом лицо мальчишки с развязавшимися шнурками. Он ощутил, как дрожащая рука потянулась к лицу, тщетно пытаясь различить хоть что-то в кромешной тьме. Он видел лишь размытый контур. Но чувствовал – кожей, костями, каждой клеткой, – присутствие под кожей чужеродного тела, крошечного осколка кремния и металла, его нового, единственного удостоверения личности. Номер 8817-Дельта. «Марк…» – прошептал он в темноту, пробуя на вкус давно забытое, настоящее имя. Оно звучало чужим, как имя героя из потрепанной книги. «Маркен…» – это слово уже обретало привкус приговора. Третий день подошел к концу. Он не принес ни долгожданной славы, ни святого рвения. Лишь холодное, как сталь, осознание: он больше не человек, а лишь ресурс. Его индивидуальность – мучительная болезнь, подлежащая выжиганию каленым железом. Его будущее – безликий кирпич в бездушной

стене. И самое страшное – в этой холодной, мертвой системе он с горечью начинал ощущать зарождение извращенной надежды. Ибо быть кирпичом – это понятно. Это проще, чем оставаться человеком, способным чувствовать, помнить, страдать.

Сквозь тонкие стены барака доносился мерный, неумолимый шаг патруля. Ритмичный, вечный, он звучал как биение гигантского металлического сердца. Под этот жуткий аккомпанемент Маркен провалился в короткий, тревожный сон, где он был не человеком и не солдатом, а лишь безликим номером, выгравированным на бесконечной, уходящей в мрак стене.

День 5-й: первое причастие сталью

Рассвет пятого дня не явился. Его подменили. Нечто иное, тусклое и безликое, словно серый саван, поглотило тьму, вытеснив ее мутной жижей равнодушия. Не было в этом свете ни искры надежды, лишь констатация – ночь окончена, время возвращаться к механической карусели. Подъем – за час до этой жалкой пародии на рассвет. Построение – всё то же безупречное, леденящее душу каре. Дождь, мелкий и злой, сеял с небес, превращая плац в месиво липкой, скользкой грязи. Капли предательски заползали за воротник, пропитывали ткань, тяготили плечи, обжигая холодом. Но сегодня – иное. Ни медосмотров, ни зубрежки бессмысленных молитв. Сегодня – день Оружия. Их погнали на стрельбище – длинный, уходящий в седую пелену тумана полигон. Изрытый траншеями, ощетинившийся жуткими подобиями врагов. Манекены – грубые, бесформенные чучела, наспех обтянутые рваной мешковиной, с кровавыми оскалами, начертанными чьей-то небрежной рукой. Они не пугали – вызывали лишь тошнотворное отвращение, жалкая пародия на человеческое. Перед строем – ящики. Деревянные, обуглившиеся от времени и прикосновений, с выцветшими письменами, некогда священными, на боках. Сержант-инструктор, презрев дождь, возвышался над ними, держа в руках символ Веры. «Искупитель». Автомат калибра 7.62. Вес – 4.3 килограмма без патронов. Длина со штыком – 1.62 метра. Темп стрельбы – 600 выстрелов в минуту. Некрасивый, утилитарный, смертоносный. Холодная штампованная сталь, шершавая деревянная ложа, изрезанная сетью трещин, тугой, неподатливый затвор. «Это – "Искупитель"», – голос сержанта, как плеть, рассекал влажный воздух, роняя каждое слово, словно удар молота. «Ваша правая рука. Ваш голос. Ваш пропуск в Царствие Небесное. Вы будете любить его больше матери, родившей вас. Вы будете знать его лучше собственного тела. Вы будете доверять ему больше брата, стоящего рядом. Потому что в последний миг, в час расплаты, только он останется с вами». Ящики сорваны. Запах ударил в ноздри – едкая смесь ворвани, оружейной смазки, старого дерева и прогорклого металла. Запах Силы. Безликой, бесчувственной, но всепоглощающей. «Рекрут Маркен! Шаг вперед!» Маркен почувствовал, как предательски дрожат ноги. Шаг. Сержант протянул ему автомат. Дерево – колкое, ледяное. Сталь – обжигающе холодная. Вес потянул руки вниз, заставляя мышцы взвыть от напряжения. Взял. Впервые. Это не было орудием. Это было принятие яда, призванного убить последние ростки чего-то светлого, человечного. «Разобрать и собрать!» Сидели прямо на земле, промокшие до нитки, под неусыпным надзором инструкторов, разбирая своих «Искупителей». Пальцы, неумелые, не слушались. Отвертки выскальзывали, срываясь в грязь. Пружины, словно взбесившиеся змеи, уползали в мокрую землю. Инструкторы – непроницаемые, безмолвные истуканы. Лишь хриплое, монотонное бормотание, заевшая пластинка, повторяющая названия деталей, превращая их в подобие священных мантр. «Затворная рама… Возвратная пружина… Спусковой крючок… Газовая трубка…» Маркен, сжимая ледяной металл окоченевшими пальцами, пытался собрать своего «Искупителя». Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Это не было учением. Это был обряд. Ритуал, где вместо хлеба и вина – сталь и смазка. Он причащался. Причащался войне. И это причастие – горше полыни, отравляющее душу. Наконец, «Искупитель» собран. Лежит на коленях – холодный, мокрый, бездушный кусок металла, ставший продолжением его самого. «На рубеж! К бою!» Рванулись к стрелковым позициям – неглубоким канавам, до краев наполненным ледяной жижей. Маркен рухнул в грязь, вскинул автомат. Приклад впился в плечо – грубо, неудобно. В ста метрах – уродливый манекен, дрожащий на ветру. «Очередь! По цели! Огонь!» Палец нажал на спуск. Грохот разорвал тишину, оглушая. Отдача ударила в плечо, словно дубиной, вырвав болезненный стон. Гильзы, обжигающие, острые, градом посыпались в лицо. Он не видел, куда летят пули. Лишь ярость и грохот, вырывающиеся из ствола. Запах пороха, едкий, пьянящий, заполнил легкие.

Когда стрельба стихла, в ушах звенела раскаленная наковальня. Плечо пылало, словно его отметили каленым железом. Пальцы не слушались, плясали бешеный танец на весу. Он смотрел на манекен, неподвижный и невозмутимый, словно изваянный из самой насмешки. Казалось, ни одна пуля не тронула его.

– Недопустимо! – Инструктор возник над ним черной, грозовой тучей. – Ты молился, рекрут? Ты вложил душу в этот выстрел? Или просто палил казенный порох в белый свет, как в копеечку?

Маркен молчал, ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Смотри и учись, бездарь.

Инструктор вырвал у него из рук «Искупитель», вскинул, даже не взглянув на цель, и короткая очередь вспорола тишину. Манекен дернулся в конвульсиях, и его голова, отделившись от тела, с глухим стуком покатилась по песку.

– Видишь? Вера, рекрут. Вера и безграничное послушание. Твое оружие – это молитва, высеченная из стали. А молитва без веры – лишь пустой звук, эхо в преисподней. Еще раз!

Маркен снова прильнул щекой к холодному прикладу. Снова грохот, сотрясающий кости, снова обжигающая отдача, разъедающий запах гари. Он стрелял, стрелял, стрелял, пока патроны не закончились. Целился ли он? Нет. Он совершал некий первобытный ритуал, подчинялся невидимой, но всепоглощающей воле. Разум отступил, оставив лишь тело, содрогающееся в такт выстрелам, и чудовищный, обжигающе холодный кусок металла в руках.

К концу дня плечо ныло, покрытое багровым, пульсирующим синяком. Пальцы кровоточили, содранные до мяса. В ушах без устали звенел похоронный колокол. Но когда он сжимал в руках свой «Искупитель», он уже не чувствовал его чужим. Он ощущал его вес, давящий, неотвратимый. Его ледяной холод, проникающий в самое сердце. Его смертоносную, пугающую простоту. Он не любил его. Но он начал понимать его. Понимать, что это – единственное, что имеет значение в этом новом, вывернутом наизнанку мире. Не его прошлое, стертое, словно мел с доски. Не его шепчущее имя, превратившееся в безликий номер. Не его вера и сомнения, растоптанные тяжелым армейским ботинком. Только он и этот кусок стали.

Возвращаясь в барак, он нес «Искупитель» на ремне, как и положено, словно самое ценное сокровище. Оружие глухо билось о бедро, отсчитывая каждый шаг, настоящее, физическое напоминание о его новой сущности. Он смотрел на других рекрутов. Они тоже несли свои автоматы. Но что-то изменилось в их позах, в выражении лиц. Плечи расправились, взгляд потух и опустился к земле. Они еще не были солдатами, прожженными боями ветеранами. Но они уже перестали быть наивными, беззаботными гражданскими. Они стали носителями смерти, сосудами ярости, а это – совсем иная порода существ.