Марк Заруба – Синий Огонь. Эра Огня (страница 14)

– Какие сомнения, я придумывал этот план столько дней!

– Где гарантия, что ты просто не уйдёшь? И некоторые пункты кажутся сомнительными. Больно много удачи нужно.

– Гарантий нет, да. Удача тоже. Но лучше плана не придумать. Надеяться на законников нельзя. Они ищут кого-то, и им плевать на каких-то детей, вроде нас. Другой помощи я ниоткуда не жду, а вы?

– Тоже нет.

– Ну, тогда стоит попробовать, так? Терять нечего, если честно. И так уже звереешь в этих клетках и выступлениях.

– Ладно. Если всё пройдёт прекрасно, то советую разбежаться кто куда. Не медля.

– Хорошо. Все всё поняли? – спросил Грейф, и все кивнули.

– Тогда спокойной ночи.

Ночью нас не заметили не спящими. И в нашем уголке поселилась депрессия. Каждый звук был заметен. Он был частью ужасной картины в голове. Казалось, что лишь звёзды были свободными. Ниф наблюдала за ними и мечтала стать такой же. Яркой, независимой, желанной, свободной, недостижимой. В этот раз она лежала на моих коленях, и я рассказывал ей свою короткую историю. Она даже попробовала повторить пару егертрайских слов, но у неё ничего не получилось! Взамен она научила меня своим словам. Нифер – это звезда. Рит – это письмо. Мама назвала её так потому, что долго не могла забеременеть. А когда обратилась к звёздам, случилось чудо. Но именно эти звёзды и забрали маму, оставив Ниферрит с отцом одних. Теперь она одна, и её желание стать звездой похоже на «хочу увидеть маму». Отчего, если честно, сердце кровью обливается.

– Если завтра ничего не получится, то я буду рад быть с тобой в эти последние часы. Мне очень жаль, что мы сюда попали. Я хотел для тебя лучшей жизни.

– Ты не виноват, Линс. Нельзя извиняться за то, что ты хотел сделать что-то доброе. В нашем мире появилось столько зла, что нам нужно извиняться лишь перед собой. А те, кто не умеют этого, вовсе не имеют души.

– Думаешь, душа реальна?

– Да, думаю! Не всё можно объяснить наукой. Может, из-за истории мы привыкли верить в сверхъестественное, но мне кажется, что не будь у нас с тобой души, мы бы уже не жили вовсе.

– А у кого её, например, нет? У Экаха?

– У него точно её нет, как и совести. Вероятно, продал, как рабов, или съел, не подумав.

– Не заметила, как легко стало говорить о чём-то подобном, когда уже всё равно на запах, внешность, боль и прочее?

– Да, заметила. Ещё давно! Только раньше говорить было не с кем. А теперь есть!.. – она с улыбкой посмотрела на меня и взяла за руку, чтобы просто подержать.

– Почему Эках делает это? Сводит нас с ума, говорит что-то про жертву и заставляет творить что-то отвратительное, – спросил я и чихнул, чувствуя боль в груди. Видимо, начинаю заболевать.

– Будь здоров. Ну, может, он безумец. Или пытается что-то доказать. А может, ему приказали.

– Даже если его и заставляют, неужели ему своя жизнь дороже других? Он же наверняка крал этих детей, потом убивал, скармливал другим и вот.

– Линс, прекрати. Мне страшно представить, что будет завтра. Не пытайся понять его. Некоторые поступки нельзя оправдать. Если он может, то и не стоит его слушать. Всё же есть некоторые устои, которые помогли нам сохранить род вринаков за столько лет, и вот Эках их нарушает. Поэтому не стоит думать о жертвах, религии и философии. Если его не приучили к состраданию и другой морали, то это не его свобода или толерантность. Это глупость и настоящая беда.

– Ах. Что, если эти дети тут не просто так? Он ведь говорил про жертву. Может, они были жадными детьми богачей или же просто преступниками.

– Линс, – она положила свою руку мне на щеку и, прищурившись, замолчала.

– Ну чего? – спросил я, дотронувшись до руки.

– Насилие порождает насилие. И лишь им же всё и кончится. Если они плохие дети, то будут плохими вринаками. А Эках не хороший. Он если и научит быть жертвенными, то каждый будет его ненавидеть и делать то же самое, лишь бы успокоить боль, что он поселит. Дай им волю – и каждый будет хуже зверя. Он настроил их так, что мысль об его убийстве станет главнее, чем найти родных.

– Ты права, – расстроенно ответил я.

– Ты хороший вринак, Линссел. Но у зла глаза велики и в них нет правды. Лучше отдай свою заботу и внимание кому-то, кто её по-настоящему заслуживает.

– Ох. Ты права, как никогда! Мне нравится ход твоих мыслей.

– Хех. Всё же книжки полезно читать.

– И отдавать заботу тоже полезно. Можно получить что-то взамен.

– Что, например? – удивлённо спросила она.

– Дружбу, – ответил я и поцеловал Ниферрит в лоб.

– Ух, – она засмущалась и даже забыла о боли. Её это так растрогало, что она закрыла глаза руками и тихонько дышала.

– Эх ты, стесняшка, – подшутил я, понимая, что мне уже абсолютно всё равно, что будет дальше.

Следующий день начался с холодной воды из тазика в лицо. Эках поливал нас до тех пор, пока мы не перестали издавать звуки, а мне с моей рукой прилетело больше всех, поэтому я промок до нитки и слегка обледенел.

Запах пота. Воздух стоял на арене. Глаз улавливал лишь самые тёмные и самые яркие цвета. Вторых почти что не было. Свет падал на меня, а музыка из фо́нящих колонок звучала как нарастающее гудение с шорохом. В темноте не было видно лиц, но темнота видела меня. И, чувствуя последние часы за спиной, я решил, что это лицо они должны запомнить. Ведь я решил, что если к концу выступления Грейф не появится, то я сам попробую сбежать. Прорвусь с боем! А потому нужно было начинать тянуть время. Цули сидела на земле и жонглировала. Девочки, пусть и отвлекались, но ходили вокруг меня и медленно разбрасывали кусочки бумаги. Они были покрыты кровью. Видимо, это были газеты, на которых сидели пленники в клетках. Краб сидел в тазе с водой и брызгался ею. Ниф была позади, где-то в тени. Эках начал:

– Внимание, все! Леди и джентльмены! Время увидеть то, чего нигде больше не повторится! Кто-то говорит, что они черти! Кто-то, что они хуже! А кто-то, что они вообще не из этого мира! Мы не будем равняться на массу. Они лишь презренны и противны! Так что смотрите и удивляйтесь этому цирку уродов!

Эках передал мне микрофон, а сам поднялся на свой балкон. Музыки толком не было. Где-то на арене были пленники, и они создавали ритм из подручных средств: хлопков, ударов касок об землю или же свиста.

Объяснить это я не мог, как и петь, в принципе. От меня и не ждали прекрасных вокальных данных. Нужно было лишь показать свою ущербность. Поэтому я начал петь, как только мог:

– Все на шоу уродов, всем хорошо! Вам понравится. У нас и рога, и руки с ногу! Мы едим, пьём, думаем, живём и понимаем – лжи тут не бывать! Нам нечего скрывать! Урод уродом и уродом буду. Верю, нуждаюсь, вижу, питаюсь и дышу этим – взглядом публики! Вы же нас любите?! – прокричал я, и толпа громко завизжала.

– Если будет тихим, сделайте его громче! – прокричал Эках в толпу. Тогда кто-то стал бросаться овощами.

– Я не мотаю головой, я не вижу здесь отбой! Правды много, правда здесь. Изгнать, забыть, убить, увидеть! Вот, что мы – уроды мы. Ни улыбки, ни кивка. Лишь жертва, правда и беда. О да, я ещё тот урод. Натуральный, – начал я говорить низким голосом, чувствуя ужасную злость и боль в шее.

– Линссел, пой! – кричала мне из темноты Ниф. Но она ещё не понимала, что со мной.

– Я стал таким, каким и хотел. Ну, а ты-то, кто? Псих или урод? Месть или грех? Боль или жертва? И мне никто не нужен, нет. Однако, дай-ка мне ответ! – я посмотрел на Экаха. Он сейчас с ума сойдёт от моей наглости!

– Линс, не надо!

– Готов ли ты совершить настоящую жертву? – тогда музыка прекратилась, и все взъерошились. А я улыбнулся.

– Извините, но у этого проблемы с мозгами! – весело крикнул Эках и навёл на меня пульт. Нажав на кнопку, ничего не произошло. И тогда я был более чем уверен в успехе плана Грейфа!

Моё счастье разделила большая часть толпы на арене. Уроды стали понимать, что ошейники не работают, когда я в микрофон буквально об этом и сказал. Понимая, что скоро появятся охранники, я решил продолжить говорить и даже слегка с песней, ведь из чёртовых динамиков или же колонок начала литься прекрасная музыка! Она так и кипятила кровь в жилах! Дети стали меня слушать, и я говорил им, дразня Экаха:

– Толкай, и злость станет яростью! Палец на курке, а что-дальше-то? Думаешь, что победил? Оставил бы нас в покое. Попробуй ранить меня, тогда признаешь нас и ваш настоящий цирк уродов! Уроды тут не мы, и обойдёмся без «вы»! Наш час настал, и стоит выпустить зверя наружу! – дети поняли меня и стали лезть на трибуны, нападая на зрителей и даже охранников.

– Линс! – Ниф подбежала поближе ко мне и взялась за руку.

– Затяни мою петлю потуже и подними поближе, но будет лишь хуже, и ты всё равно будешь ниже! Хоть я и медленно умираю, но к смерти ещё не готов! – продолжал я и думал, что же делать. Но тут подбежал Грейф с горящими бутылками и стал кричать в микрофон.

– Всем на пол, быстро! Всё сожгу и зверя освобожу! – а затем побежал и начал кидать в проходы бутылки с горючей жидкостью.

– Я пойду найду наши вещи! – сказала Ниф и убежала.

– Сегодня готовься к жертве, тварь! Теперь наша очередь рулить этим цирком для психа вроде тебя! Что посеешь, то и пожнёшь! И никак иначе, – кричал я Экаху, но что-то его не было видно.

Мне стало сложно дышать. Оленихи, Цули и Краб пропали. Дым стал душить нас, но хотя бы навес начал быстро гореть, и дым выходил на улицу. Был уже вечер. Свет от одних лишь прожекторов – и весь на меня. Вокруг одни крики, вопли, драка, разбитое стекло, беготня десятков детей по кругу! Грейф их освободил, зуб даю! Проходы пусть и горели, а навес распадался, словно искры, но мне было очень тяжко на душе. Несмотря на эту тёмную энергию, я всё же чувствовал боль. Подавить-подавить! Я лишь хотел выжить.