Марк Цинзерол – Стёртые (страница 6)
– Доктор, а вы проверяли, есть ли у них что-то общее? Место жительства, работа, увлечения?
– Пытались. Пока единственное, что удалось выяснить – большинство из них проходили какое-то медицинское обследование в последние месяцы. Но в разных клиниках, так что…
– В центре превентивной медицины? – подсказал Павел.
Самойлов удивлённо посмотрел на него: – Да, многие упоминали это название. А вы откуда знаете?
– Потому что я тоже там был. Месяц назад.
В палате к ним подошла женщина средних лет, в деловом костюме: – Простите, я слышала ваш разговор. Вы тоже… забытый?
Павел кивнул: – Да. Меня зовут Павел Воронов. А вас?
– Марина Седова. Я главный бухгалтер… была главным бухгалтером в строительной компании. Двадцать лет проработала. А сегодня пришла – меня охрана не пускает. Говорят, не знают никакой Седовой.
– А ваша семья?
Женщина закрыла лицо руками: – Муж смотрит как на чужую. Дети прячутся. Младшая, ей всего восемь, она плакала и просила папу прогнать страшную тётю.
К их разговору стали прислушиваться другие. Вскоре вокруг собралась целая группа – все хотели поделиться своими историями, найти объяснение происходящему.
Алина достала блокнот: – Давайте попробуем систематизировать. Кто из вас проходил обследование в центре превентивной медицины?
Подняли руки почти все.
– А кто проходил именно расширенную энцефалограмму в специальной камере?
Руки остались поднятыми.
– Как давно?
Ответы варьировались от двух недель до двух месяцев.
– У кого начались странные сны перед тем, как вас перестали узнавать?
Снова лес рук.
Алина переглянулась с доктором Самойловым: – Кажется, мы нашли общий знаменатель.
– Но это невозможно, – возразил доктор. – Энцефалограмма – это пассивная диагностика. Она считывает активность мозга, но не может её изменить.
– Обычная не может, – согласилась Алина. – Но что, если под видом диагностики проводилось что-то другое?
В палату вбежала медсестра: – Доктор Самойлов! Срочно! Ещё пятеро поступило, и.… и один из них утверждает, что он наш главврач!
Самойлов побледнел: – Что? Но Виктор Павлович на месте, я только что с ним говорил.
– Вот именно! А этот человек – у него есть все документы, ключи от кабинета, он знает все пароли… Но никто его не помнит!
Алина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Если под удар попадают даже главврачи больниц, то масштаб происходящего…
– Нужно немедленно связаться с центром превентивной медицины, – сказала она. – И желательно с полицией.
– Я уже пытался, – мрачно ответил Самойлов. – В центре говорят, что не понимают, о чём речь. А в полиции… там тоже началось. Два участковых не могут попасть на работу – коллеги их не узнают.
Павел схватил Алину за руку: – Это распространяется. Как вирус. Что, если завтра таких как мы будут сотни? Тысячи?
– Тогда, – медленно сказала Алина, – у нас очень мало времени, чтобы найти причину и способ – это остановить.
За окнами палаты сгущались октябрьские сумерки. Где-то в городе, в сотнях домов, люди ложились спать, не зная, узнают ли их близкие завтра утром.
А в центре превентивной медицины, за закрытыми дверями и непроницаемыми стёклами, возможно, готовились новые процедуры для новых пациентов.
Время шло, и с каждым часом забытых становилось всё больше.
Глава 4. "Доктор Морозова"
Алина Морозова проснулась в три часа ночи от того же кошмара, который преследовал её уже двадцать пять лет. Маленькая Лиза стоит на краю пирса, машет рукой и смеётся. Солнце слепит глаза, озеро искрится тысячами бликов. А потом – пустой пирс, круги на воде и тишина. Оглушительная, непоправимая тишина.
Она села в постели, дожидаясь, пока сердце перестанет колотиться. За окном спал Североморск, укутанный в октябрьский туман. На прикроватной тумбочке светились цифры – 3:17. До будильника ещё три часа, но Алина знала, что не уснёт.
Она встала, накинула халат и прошла на кухню. Квартира встретила её привычной пустотой – минималистичный интерьер, никаких лишних вещей, никаких фотографий на стенах. Только в спальне, в ящике комода, лежал единственный снимок: две девочки на даче, старшей одиннадцать, младшей шесть. Последнее совместное фото.
Алина заварила чай и села у окна. Вчерашний день в больнице не выходил из головы. Десятки людей, стёртых из памяти мира. И она – единственная, кто помнит Павла Воронова, кто видит невидимые для других записи.
Почему она?
Ответ лежал на поверхности, но Алина упорно отказывалась его принимать. Потому что это означало бы признать то, что она скрывала даже от себя все эти годы.
Она уже видела, как люди исчезают из памяти. Один раз. Давно.
Лето 1999 года. Дача под Ленинградом, которую родители снимали каждый год. Алине одиннадцать, Лизе шесть. Идеальный июльский день, из тех, что потом вспоминаются как квинтэссенция детства – запах сосен, холодный квас из погреба, мамины пирожки с черникой.
Они с Лизой пошли на озеро. Родители разрешили – место знакомое, до воды пять минут через лес. Алина была "старшей", ответственной. Лиза бежала впереди, собирая шишки и напевая песенку из мультфильма.
На пирсе они встретили мальчика. Лет восьми, светловолосый, с удочкой. Лиза сразу к нему подбежала – она была общительным ребёнком, легко заводила друзей.
– Привет! Ты что ловишь? А можно посмотреть? А меня Лиза зовут!
Мальчик улыбнулся: – Митя. Окуней ловлю, но не клюют.
Они разговорились. Митя оказался из соседней деревни, приехал к бабушке на лето. Показывал, как правильно насаживать червяка, хвастался, что однажды поймал щуку "во-о-от такую".
Алина сидела на краю пирса, болтала ногами в воде и читала книжку. Детский гомон не мешал – наоборот, создавал уютный фон. Она дочитывала главу, когда Лиза крикнула:
– Алин, смотри, я как балерина!
И встала на самый край пирса, раскинув руки.
Дальше всё произошло в замедленной съёмке. Неловкое движение, потеря равновесия. Митя попытался её удержать, но сам оступился. Два всплеска, крики, круги на воде.
Алина прыгнула следом, не раздумывая. Вода была холодной, тёмной. Она нырнула, пытаясь нащупать сестру. Вынырнула – никого. Снова нырок. И снова. И снова.
Митю она нашла первым. Он запутался в водорослях у опоры пирса. Алина попыталась его вытащить, но он был слишком тяжёлым. Лёгкие горели, в глазах темнело. Она вынырнула за воздухом и снова нырнула – за Лизой.
Сколько раз она ныряла, Алина не помнила. Помнила только, как чьи-то сильные руки вытащили её на берег, как она билась и кричала, что нужно искать Лизу, что Лиза там, под водой.
Тело Лизы нашли через три часа. Митю так и не нашли.
На похоронах было много народу. Родственники, соседи, мамины коллеги. Все говорили правильные слова про "ужасную трагедию" и "бедную девочку". Но никто не упоминал Митю. Словно его и не было.
Алина пыталась рассказать. Говорила, что их было двое, что утонул ещё мальчик. Взрослые смотрели с жалостью – шок, травма, ребёнок путается в показаниях. Водолазы обследовали всё озеро. Нашли только Лизу.
В деревне, откуда был Митя, о нём никто не слышал. Никакой бабушки с внуком там не было.
Но Алина помнила. Помнила его лицо, голос, рассказ про щуку. Помнила, как он пытался удержать Лизу. И ещё она помнила странную деталь – когда она в последний раз вынырнула, обессиленная и задыхающаяся, ей показалось, что видит Митю. Он стоял на берегу, мокрый и испуганный. А потом словно растаял в воздухе.
Родители повезли её к психологу. Диагноз был предсказуем – посттравматическое расстройство, диссоциация, попытка психики справиться с чувством вины. Митя был выдуманным другом, на которого подсознание пыталось переложить ответственность.
Со временем Алина научилась не говорить о Мите. Но забыть не смогла.
Годы шли. Алина поступила на психфак – классический случай, когда человек идёт в профессию, чтобы разобраться в собственной травме. Училась блестяще, особенно увлекалась темами памяти, диссоциативных расстройств, детской психологии.
На последнем курсе писала дипломную работу о ложных воспоминаниях. И наткнулась на странную статью в малоизвестном швейцарском журнале. Автор описывал редкий феномен – "синдром исчезающего свидетеля", когда после травматического события один из участников словно стирается из памяти очевидцев.
Статья была полна оговорок, автор признавал спорность темы. Но приводил несколько задокументированных случаев. Авиакатастрофа, где по списку пассажиров числился человек, которого никто не помнил. Пожар в отеле, после которого один из спасённых "исчез" из всех свидетельских показаний.
И каждый раз находился кто-то один – обычно тот, кто был рядом в момент трагедии, – кто упорно настаивал на существовании исчезнувшего.