Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 3)

— Я не за работой, Мэг, — Кристофер шагнул внутрь, стараясь дышать ртом, но это почти не помогало. Запах здесь был сложным, многослойным, как у хорошего вина, только вино это было отравленным. Здесь смешивались запахи дешёвого, палёного джина, едкого пота немытого тела, старой рыбы и чего-то ещё, сладковато-тяжёлого, въедливого, что проникало в одежду и в волосы и не выветривалось потом часами. Это был запах смерти, впитавшейся в самую кожу, ставшей сутью этого места и его хозяйки. — Я за информацией.

Старуха фыркнула, и её плечи, под толщей тряпья, затряслись от беззвучного, внутреннего смеха, больше похожего на приступ кашля.

— Информация? — переспросила она, растягивая слово. — Здесь, милок, есть только один вид информации. Кто сдох, кто дохнет, и кто будет дохнуть завтра. Тебе какую? С указанием причины или без?

Кристофер молча достал из кармана монету — не ту, что дал посланец лорда-мэра, а свою, последнюю, ту, что он приберегал на самый чёрный день. Он положил её на ящик рядом с наполовину сгоревшей сальной свечой. Воск стекал густыми наплывами, как застывшие слёзы. Мэг на монету даже не взглянула, ее взгляд был прикован к лицу Кристофера.

— Торговец шерстью. Элдридж. Его нашли сегодня утром на Олд Фиш-стрит.

— Слышала, — она кивнула коротко, почти по-военному, и её взгляд стал пристальнее, острее. — Говорят, не чума. Говорят, ему горло перерезали. Интересно. Чума косит, как косарь на поле, а кому-то неймётся свою, индивидуальную работу делать. Ревность, что ли?

— Ты его видела? До того, как его нашли? Осматривала?

— Зачем мне богатый торговец? — она скривила беззубый рот в гримасе, напоминавшей ухмылку. — Его в мою ведомость не запишешь, в протокол не внесёшь. Со своими, простыми покойниками не управиться. Вон, — она мотнула головой в сторону города, и её подбородок дрожал, — каждый день по десятку, а то и больше, новых. Руки отваливаются писать, ноги — ходить. А ты про какого-то толстосума.

— Но ты знаешь всех, Мэг, — Кристофер не повышал голоса, он говорил ровно и спокойно, вкладывая в слова всю свою усталость и решимость. — Знаешь, кто на что живёт. И кто с кем водится. Скажи, он и впрямь хлеб скупал? Зерно?

Старуха помолчала, её пальцы — длинные, узловатые, с почерневшими от грязи и, возможно, чего-то ещё, суставами — принялись методично постукивать по краю ящика, отбивая какой-то свой, тайный ритм.

— А тебе-то какое дело? — наконец выдавила она, и в её голосе послышались нотки не только презрения, но и живого любопытства. — Ты что, с лорда-мэра? Придворный сыщик? — Она окинула его с головы до ног насмешливым взглядом. — Нет, не похож. Слишком голодный вид. Оборванный. И запах от тебя... не казённый. Отчаянный.

Кристофер не стал спорить, оправдываться или угрожать. Он просто ждал, глядя на неё своим тяжёлым, уставшим взглядом. Он знал, что её молчание, как и её болтовню, можно купить, но не только и не столько монетой. Ей, запертой в этом сарае с мертвецами, нужна была причина, интерес, новая игрушка, чтобы развеять скуку вечного свидания со смертью. Или, что более вероятно, ей нужно было убедиться, что он не принесёт ей новой беды.

— Хлеб... — наконец протянула Мэг, растягивая слово, и её взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое, которого, казалось, в этом аду уже не существовало. — Да, скупал. Он и его компашка. — Она выдохнула, и слова посыпались, как спелые гнилые ягоды с куста. — Сэр Талбот, один из олдерменов, нотариус Элдридж... — она выпалила несколько фамилий и имён, которые Кристофер тут же, с почти физическим усилием, засёк в памяти, ощущая, как в голове начинает складываться первый, смутный контур заговора. — Скупают зерно, пока цены низкие, прячут по своим амбарам, нанимают охрану. Сидят, ждут. Ждут, когда цена до небес взлетит, когда паника достигнет пика. Умно. Грешно, чёрт возьми, но умно. Вон, — она снова, уже в который раз, мотнула головой в сторону невидимого города, — народ с голоду пухнет, матери детей на помойках оставляют, а у них, у сукиных сыновей, амбары ломятся. Чума им в помощь, правильно я говорю?

Она уставилась на Кристофера, и в глубине её мутных, старческих глаз вспыхнул и тут же погас какой-то странный, уставший огонёк. Не праведный гнев, не ненависть, а скорее мрачное, циничное удовлетворение от того, что картина мира, и без того уродливая, подтверждает свою уродливость.

— Так что твой торговец, получается, получил по заслугам. По справедливости, значит. Кто бы его ни прирезал, тот, выходит, за народ заступился. Почти что святой человек. Народный мститель.

— Святые не режут глотки, Мэг, — тихо, но очень отчётливо сказал Кристофер. — И не суют гири от весов в рот. Это не справедливость. Это убийство.

— А чем ещё с такими бороться? — она с силой плюнула в тёмный угол сарая, и слюна, тёмная и густая, бесшумно шлёпнулась о гнилые доски. — Молитвой? Так молились — чума только сильнее стала. Властям на всех наплевать. Может, пора и за нож взяться, коли другой управы нет. Своими руками правду делать.

Кристофер смотрел на неё, и в его сознании с тихим щелчком вставал на место ещё один кусок пазла. Общественное мнение. Та самая почва, на которой произрастает ненависть. Убийца в глазах таких, как Мэг, и, вероятно, в глазах тысяч других, был не чудовищем, не маньяком. Он был героем. Мстителем. Палачом, пришедшим туда, где бессилен был закон. И это осознание делало его в тысячу раз опаснее любого обычного преступника. Он был не просто человеком с ножом; он был идеей. А идеи, как и чума, заразны.

— Ты слышала что-нибудь о других смертях? — спросил он, меняя тактику, переводя разговор в более практическую плоскость. — О таких же? Не от чумы. Со странностями. С крестами на стенах.

Мэг наклонилась вперёд, и луч света с потолка упал прямо на её лицо, выхватывая из тьмы каждую морщину, каждую трещинку на её высохшей, как пергамент, коже. Морщины были глубокими, как промоины на высохшей от засухи земле.

— А почему ты спрашиваешь, милок? — прошептала она, и в её шёпоте послышался неподдельный интерес. — Чумы тебе мало? Новых развлечений захотел? Или чуешь, что тут дело нечисто?

— Я думаю, этот... мститель... мог ошибиться. Или ему понравилось. Такое бывает. Вкус крови кружит голову.

Старуха долго смотрела на него, не мигая, словно взвешивая его на невидимых весах, решая, стоит ли доверять, стоит ли впутываться. Наконец она откинулась назад, и тень снова поглотила её лицо.

— Была одна смерть, — сказала она так тихо, что Кристоферу пришлось податься вперёд. — Три дня назад. На Гриндлерс-лейн. Вон там, — она мотнула головой в сторону, противоположную от Темзы. — Бедный квартал, трущобы. Старика нашли. Тоже с перерезанным горлом. И тоже с крестом на стене.

Кристофер замер, перестав дышать. Сердце у него ушло куда-то в пятки, а потом с силой ударило в грудь. Не один. Их было уже как минимум двое.

— И что же на кресте было написано? Какая надпись?

— Ничего, — покачала головой Мэг. — Просто крест. Красный. Кривой такой, торопливый. Я сама видела, когда тело увозили, успела глянуть. Все, естественно, подумали, что чума, раз крест. Но бубонов не было. Ни одного. Шея... — она сделала резкое движение рукой у своего собственного горла, — чистейший разрез. Аккуратный. Как у твоего торговца.

Ледяная, цепкая рука сжала сердце Кристофера. Не один. Убийца начинал не с громкого заявления. Он начинал с тренировки. Если первая, пробная жертва — старик из бедного квартала, никому не нужный, чья смерть не вызовет шума, — осталась без послания, значит, убийца только учился, наращивал мускулы, оттачивал технику. А Элдридж, громкий, ненавистный спекулянт, стал его первым настоящим заявлением, выходом на сцену. И это означало, что спектакль только начинается.

— Запомни, милок, — голос Мэг, внезапно снова ставший громким и ясным, вернул его к реальности. — В этом городе сейчас два мора. Две повальные болезни. Одна — от Бога или от дьявола, уж не знаю. А другая... — она усмехнулась, оскалив свой беззубый, тёмный рот, в котором было что-то от пасти древнего хищника, — другая — от людей. И вторая, я тебе скажу, пострашнее будет. Она целенаправленная.

***

Кристофер не стал медлить. Слова Мэг повисли в воздухе сарая не предупреждением, а приговором — приговором всему городу, который он и так чувствовал кожей. Он кивнул старухе, коротко, без слов благодарности — в их отношениях не было места для подобного. Монета так и осталась лежать на ящике, тускло поблёскивая в свете огарка. Он развернулся и вышел, и скрип двери позади прозвучал как щелчок затвора, запирающий очередную тайну.

Гриндлерс-лейн оказалась ещё уже и грязнее, чем он представлял. Это была не улица, а щель, прорубленная между двумя кривыми, вот-вот готовыми рухнуть домами. Солнце сюда, казалось, не заглядывало никогда. Воздух был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, мочой и тем особенным запахом нищеты, который не выветривается веками. Дверь в указанный Мэг дом была заколочена крест-накрест двумя грубыми досками, но одна из них у основания отходила, образуя щель, в которую мог протиснуться худой человек. Кристофер, не раздумывая, присел, отодвинул её с глухим стуком и вполз внутрь, как червь в гниющее яблоко.