Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 2)

Когда он поднялся, его колени хрустнули с таким громким звуком, что даже стражники за дверью на мгновение замолчали, и их приглушённый, испуганный шёпот вновь показался Кристоферу не просто болтовнёй, а частью общего заговора молчания, что окутал весь город.

— Ничего не трогать, — бросил он, проходя к выходу и чувствуя, как тяжесть этого места, этого убийства, этого послания, ложится ему на плечи неподъёмным грузом. — И никого не пускать. Даже ангелов с трубами, если таковые явятся.

— Сэр, — окликнул его старший стражник, — а что мы скажем, если спросят?

— Скажете, что чума, — не оборачиваясь, ответил Кристофер. Его голос прозвучал устало и безнадёжно. — В наши дни этому верят охотнее, чем правде.

Он вышел на улицу. Плоский, мертвенный свет падал со свинцового неба, не принося ни тепла, ни утешения. Он сделал глубокий вдох, и его лёгкие наполнились не свободой, а всё тем же густым, чумным бульоном. Но теперь, поверх этой знакомой, давящей горечи, он уловил новый, отчётливый аромат — запах следования, тонкую, почти невидимую нить, которую ему предстояло распутать. Он не пошёл к лорд-мэру с пустыми руками и не направился в ближайшую таверну, чтобы утопить в пиве первые, тревожные догадки. Вместо этого он свернул в узкий, как щель, переулок, где тень от высоких домов поглотила его с головой, словно город впускал его в своё самое грязное, самое больное нутро. Ему нужно было понять, в чьих сердцах родилась и окрепла эта «карающая десница». Он шёл по пустынным улицам, и ему казалось, что за каждым запертым ставнем на него смотрит чей-то голодный, полный затаённой ненависти взгляд. Он был на пути к тому, чтобы найти убийцу. Но с каждым шагом он всё сильнее чувствовал: то, что он ищет, — не человек. Симптом. Болезнь души, против которой нет ни лекарства, ни карантина. И он, Кристофер Рэдклифф, бывший шериф, а ныне — наёмник системы, должен будет вскрыть этот гнойник. С чего и начинал когда-то.

Глава 2

Кристофер Рэдклифф шагнул с порога дома Элдриджа, и мир, который ещё хранил какие-то следы порядка, остался за его спиной. Дверь захлопнулась, отсекая не просто комнату с трупом, а последний оплот условной законности. На Олд Фиш-стрит ещё витал призрак богатства — толстые дубовые двери, редкие прохожие с озабоченными лицами, запах воска и камфоры, вытесняющий чумной смрад. Но стоило ему свернуть в сторону Темзы, как город обрушился на него всей своей гниющей, неприкрытой правдой, вязкой и липкой, как смола.

Воздух стал не просто густым — он стал жидким, его приходилось буквально продирать, как паутину в заброшенном подвале. И этот воздух был наполнен не просто миазмами, а оглушительной, сюрреалистичной симфонией умирающего мегаполиса. Где-то впереди, на перекрёстке, стояла толпа. Не та, что спешит по делам, а та, что замерла в странном, почти религиозном ожидании. Кристофер приблизился, и картина открылась во всей своей чудовищной простоте. К позорному столбу была прикована худая, как тень, женщина. Её лицо было залито кровью из рассечённой брови, а глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту с безучастностью существа, уже покинувшего этот мир. Она не стонала, не просила пощады. Она просто ждала. Рядом с ней, размахивая точильным камнем, стоял мужчина в кожаном фартуке кузнеца. Лезвие его ножа с противным визгом скользило по камню, и этот звук резал воздух острее, чем сама сталь.

— Ведьма! — хрипел он, обращаясь к толпе, и слюна брызгала из его перекошенного рта. — Она наслала порчу на дом моего брата! Вся семья вымерла за неделю! Она приходила и просила хлеба, а он, добрый человек, не дал! Вот она и отомстила!

Толпа, состоящая из таких же измождённых, испуганных людей, чьи лица были серыми от голода и страха, подхватила этот крик. Он прокатился волной, животной и глухой. В воздух полетели комья засохшей грязи, гнилые овощи, камни, подобранные с мостовой. Один из камней, острый и увесистый, угодил женщине в висок. Она бессильно замотала головой, не в силах даже издать звук, и новая струйка крови потекла по её щеке. Её молчание, её полная отрешённость лишь раззадоривали толпу. В их глазах Кристофер видел не ярость, а животный, панический ужас. Они убивали не ведьму — они пытались убить саму чуму, воплотив её в образе самой беззащитной и доступной жертвы. Это был запах страха, и он был гуще, острее и отвратительнее любого запаха смерти. Кристофер прошёл мимо, не замедляя шага, чувствуя, как камень ложится в желудок. Его собственная ярость, холодная, целеустремлённая и одинокая, была ему нужнее, чем это тёплое, бестолковое соучастие в коллективном безумии. Он был охотником, а не стаей.

Он свернул на Ломбард-стрит, и здесь город преподнёс ему другой урок. Улица, ещё недавно кипевшая финансовой жизнью, теперь была пустынна и молчалива. Лавки менял и ювелиров были заперты, ставни наглухо закрыты, золото спрятано в подвалах. Лишь из одной конторы, отмеченной вывеской с изображением весов, доносились приглушённые, но оживлённые голоса. Кристофер замедлил шаг. Двое мужчин в дорогих, но покрытых дорожной пылью камзолах о чём-то горячо спорили, тыкая пальцами в разложенные на бочке бумаги. Их лица были сосредоточенны, в глазах горел не страх, а азарт.

— ...пока цены не рухнули окончательно, нужно скупать всё, что под залог! — говорил один, более молодой, с влажными, пухлыми губами. — Все эти лавки, дома... Пока эти дураки мрут, мы сможем скупить пол-Сити! Второй приход будет богаче первого!

Кристофер остановился, прислонившись к стене, и слушал, чувствуя, как холодная волна ненависти поднимается у него внутри. Это был тот же запах, что витал в кабинете Элдриджа, только здесь он был концентрированнее, наглее. Запах спекуляции. Запах тех, кто видел в агонии города не трагедию, а возможность. Запах системы, холодной и беспристрастной, как столбцы цифр в счётных книгах. И кто-то, чей образ начинал проступать в сознании Кристофера, решил с этой системой покончить столь же беспристрастным, железным методом. «Мерзавец, скупающий хлеб у голодных». Фраза обретала плоть, обрастала конкретными лицами, становилась осязаемой и оттого ещё более чудовищной.

По мере приближения к Темзе воздух густел до состояния бульона, становился практически осязаемым, им можно было подавиться. Здесь уже не жгли серу — не на что было. Здесь не запирались в домах — нечего было охранять. Здесь просто умирали, тихо и беспросветно.

Двери многих лачуг были помечены роковым красным крестом. У одной из них, совсем свежим, только что нанесённым, стояла высокая, чуть сгорбленная фигура в длинном вощёном плаще и маске с клювом. Чумной доктор. Он что-то старательно выводил в толстой книге, его движения были медленными, отточенными, почти ритуальными. Увидев Кристофера, он на мгновение замер, и сквозь два круглых стекла очков на него уставились безжизненные, увеличенные кружки. Ни вражды, ни сочувствия, ни даже простого человеческого любопытства — лишь пустота, за которой скрывался человек, давно переставший быть человеком и превратившийся в функциональный придаток эпидемии. Доктор молча, не спеша, отвернулся и скрылся в переулке, его плащ шуршал по булыжникам, оставляя после себя сладковатый, приторный шлейф ароматических трав, бессильный перебить тяжёлую, густую вонь разложения, стоявшую здесь вечным памятником.

Именно здесь, в этом эпицентре человеческого страдания, на самой границе между сушей и мутными, отравленными водами Темзы, в полуразвалившемся сарае, некогда использовавшемся рыбаками, и обитала Мэг. Она была не просто «осведомительницей», одной из тех старух, что за плату осматривали трупы и выносили вердикт. Нет, она была чем-то большим — стражем этого порога, последней инстанцией, жрицей в своём собственном, мортальном культе. И Кристоферу, если он хотел докопаться до сути, предстояло пройти её испытание.

Сарай стоял криво, его доски почернели и прогнили от постоянной влаги, впитывая в себя запахи реки, гниющей рыбы и смерти. Дверь висела на единственной петле. Кристофер отодвинул её со скрипом, который прозвучал как предсмертный стон. Внутри царил полумрак, густой и неподвижный, прорезаемый единственным лучом света, падающим с дырявой крыши и выхватывающим из тьмы пылинки, кружащиеся в воздухе. В центре этого убогого пространства, на перевёрнутом ящике из-под сельди, сидела она. Мэг.

Она была закутана в несколько слоёв грязной, когда-то, видимо, тёмной ткани, отчего её фигура казалась бесформенной, похожей на огромный, сбившийся комок тряпья. На голове был намотан платок, из-под которого выбивались пряди спутанных, жирных, седых волос. Лицо — сморщенное, как печёное яблоко, испещрённое глубокими морщинами и тёмными пятнами, носило на себе отпечаток не лет, а бесконечного количества увиденных смертей. Но глаза... Глаза были живыми, острыми, пронзительными, как шило. Они были цвета мутного стекла, но в них горел неугомонный, цепкий огонёк. Эти глаза уставились на Кристофера без малейшего удивления, будто она не только ждала его, но и уже знала, с чем он пришёл.

— Новой работы для тебя нет, — проскрипела она, прежде чем он успел открыть рот. Голос у неё был хриплым, скрипучим, словно горло было пропитано той же гарью и копотью, что висела в воздухе над всем Лондоном. — Все места у меня заняты. Мёртвые не в счёт, очередь расписана на неделю вперёд.