Марк Мадригал – Желтый дом (страница 5)

— То есть ты на его стороне?

— Я на стороне всех слегка поломанных, — ответила Ники. — Кроме Стрэдлейтера. У такого всё всегда будет отлично, даже если мир рухнет. Он найдёт, кого обвести вокруг пальца.

Джессика улыбнулась чуть шире обычного.

— Мне, кажется, ближе его сестра, — сказала она. — Спокойная, маленькая, а в итоге единственная, кто его по‑настоящему держит.

— Логично, — кивнула Ники. — Ты всегда болеешь за тех, кто тихо подбирает осколки, пока остальные кричат о смысле жизни.

В этот момент взгляд Джессики невольно скользнул к входу — и задержался. Она чуть приподняла брови, словно просто что‑то уточняла вдалеке.

— Ты что, влюбилась? — автоматически поддела Ники, уловив паузу.

— Нет, — спокойно ответила Джессика, не опуская книгу. — Это мой гинеколог.

Она сказала это тоном человека, который делится фактом, а не тайной.

— Сильный поворот сюжета, — прокомментировала Ники. — Гинеколог в психушке. Думаешь, он за Холденом пришёл или за нами?

— Скорее за собой, — сказала Джессика. — Вопрос только — зачем именно.

— Ну, спроси его, — предложила Ники. — О, смотри, похоже, не ты одна его узнала…

Они видели, как к доктору Муру подходит Диана и что‑то говорит ему, сохраняя ту же спокойную вежливость, с которой пару минут назад обсуждала пасьянс. Мур отвечал так, будто даёт короткую справку — ровно, собранно, без лишних деталей.

Джессика чуть крепче сжала книгу, но не двинулась с места.

— Пожалуй, сегодня я оставлю право первого вопроса за ней, — тихо сказала она.

Ники кивнула:

— Тогда наша задача — слушать и делать вид, что мы по‑прежнему обсуждаем Холдена и его «фони».

Книга снова легла раскрытой между ними, возвращая их к буквам, хотя внимание обеих уже наполовину было у входа.

***

В другом конце зала единственным человеком, которого не удивило появление доктора Мура, был Стивен. Он продолжал протирать столы теми же размеренными движениями, что и всегда, но взгляд всё чаще уходил от тряпки к людям. Он отметил, как Диана поднялась из‑за столика и пошла навстречу Муру; как вслед за ней на мужчину у входа уставились ещё несколько пар глаз; как Джессика опустила взгляд в книгу чуть быстрее, чем нужно, чтобы просто перевернуть страницу. Всё это аккуратно раскладывалось у него в голове: «узнал — подошёл», «узнала — спряталась», «узнал — делает вид, что занят своим делом». Когда доктор Мур, попрощавшись с Дианой, направился к лестнице, Стивен уже представлял, куда тот идёт. В «Жёлтом доме» маршруты были предсказуемыми: новые пациенты, особенно те, кто считал себя «временно забредшими», почти всегда сначала шли к Санни — уточнять сроки, обсуждать формулировки, искать для себя более удобную версию происходящего.

***

Доктор Мур поднялся на второй этаж и нашёл кабинет главврача. Он по‑прежнему держался с той же аккуратной собранностью, что и в зале: прямые плечи, вежливая улыбка по умолчанию, взгляд человека, привыкшего видеть вокруг прежде всего случаи, а не людей.

Доктор Санни уже ждал его. Папка с историей лежала открытой на столе, ручка — рядом, но он не смотрел в бумаги: внимательный взгляд был целиком направлен на вошедшего.

— Доктор Мур, — сказал он, поднимаясь. — Добро пожаловать в «Жёлтый дом».

Мур на мгновение задержал на нём взгляд, словно сверяясь с памятью. В этом лице было что‑то странно знакомое — не конкретные черты, а сама манера смотреть: прямо, чуть пристально, без суеты.

— Простите, — произнёс он, подбирая слова, — у меня ощущение, что мы уже встречались. Вы не работали раньше в городской больнице?

Санни коротко улыбнулся, как улыбаются на вопрос, который слышали не один раз:

— Многие пациенты говорят мне это. Видимо, у меня одно из тех лиц, которые кажутся знакомыми. Присаживайтесь, пожалуйста.

Мур сел, не до конца удовлетворённый ответом, но и не настаивая. Голос Санни тоже отдавал чем‑то знакомым.

— Расскажите, что привело вас к нам, — спокойно продолжил Санни, едва коснувшись взглядом открытой папки.

— Формально — рекомендация коллег, — ответил Мур. Он говорил ровно, но к середине фразы голос чуть осип, словно давно не отдыхал. — Накопились жалобы от семей, несколько расследований по одному и тому же профилю. Людям нужно простое объяснение: если в отделении много тяжёлых беременностей с плохим исходом, значит, кто‑то «слишком активно вмешивается».

Он выдержал паузу, на мгновение опуская взгляд на свои руки.

— Неформально, — добавил он, — это сочетание усталости и того, что сейчас называют «репутационными рисками». Кто‑то решил, что будет лучше, если я на время исчезну из поля зрения. Вот я здесь. Демонстрирую готовность сотрудничать.

— А вы как это называете? — уточнил Санни. — Не в протоколе, а для себя.

Мур чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы. Костяшки побелели — единственный жест, выбивавшийся из общей собранности.

— Я называю это продолжением работы, — произнёс он. — Только теперь работа идёт со мной. Но, по сути, разницы немного. Есть диагноз, есть показания, есть решение. В нашей профессии всегда есть те, кто выживают, и те, кому «не повезло».

Слово «не повезло» прозвучало слишком аккуратно, как будто он много раз репетировал именно такую формулировку.

— В ваших документах много о «переработке» и «стрессе», — сказал Санни, — но почти ничего о том, как вы переживаете решения, после которых дети не рождаются, а матери остаются с пустыми руками.

Мур на долю секунды задержал взгляд на нём, но выражение лица почти не изменилось.

— Я переживаю их профессионально, — ответил он после короткой паузы. — Оцениваю показания, веду статистику, анализирую осложнения. Чего от меня ещё ждут? Слез в кабинете? Публичного покаяния? Это утешит кого‑то из тех женщин? Или вернёт им детей?

Последний вопрос прозвучал тише остальных, без вызова — скорее как констатация, на которую он уже много раз не получил ответа.

— Я спрашиваю не о том, что утешит женщин, — мягко сказал Санни. — Я спрашиваю о том, что делаете с этим вы. С тем фактом, что после ваших решений кто‑то живёт дальше без ребёнка.

Мур усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла усталой.

— С врачами всегда одна и та же проблема, — произнёс он. — От нас ждут точности в показаниях и одновременно — правильных чувств. Я не «убивал детей», доктор Санни, — на слове «детей» голос едва заметно дрогнул. — Я прерывал беременности, которые, по моему профессиональному мнению, не должны были продолжаться. Иногда из‑за риска для матери, иногда из‑за прогноза по плоду. Решения были тяжёлыми, но не случайными.

Он сделал паузу и уже тише добавил:

— Если кто‑то хочет назвать это убийством, пусть делает это у себя в голове. Я предпочитаю говорить на языке медицины.

Санни не стал спорить с формулировкой.

— Язык медицины — тоже выбор, — сказал он. — Иногда он защищает, иногда прячет. Здесь у вас будет возможность попробовать оба варианта и посмотреть, какой из них держит лучше.

Он сделал короткую пометку в папке и снова посмотрел на Мура:

— На ближайшие недели вы — пациент «Жёлтого дома». Это значит: распорядок, наблюдение, групповые занятия и моя дверь, в которую можно постучать. В остальном вы можете оставаться настолько врачом, насколько вам это помогает, а не мешает. Посмотрим, кого вы убедите быстрее — себя или нас.

Мур слегка наклонил голову, принимая условия. Плечи всё ещё держались прямо, но в этой прямоте чувствовалось упрямое нежелание дать себе согнуться раньше времени, а не сила.

— Звучит как исследование с непредсказуемым исходом, — попытался он усмехнуться. — Надеюсь, вы хотя бы не будете называть меня «интересным случаем».

— Случаи меня интересуют меньше, чем люди, которые за ними стоят, — ответил Санни. — Но иногда, чтобы добраться до людей, приходится начать со случая.

Внизу, в главном зале, жизнь постепенно возвращалась к привычному ритму. Пациенты продолжали свои занятия: карты снова легли на столе у окна, глина послушно разминалась в пальцах Джессики, Ники шуршала страницами над Холденом и его «фони». Но в общем шуме дня что‑то сместилось — едва заметно, как если бы к знакомой мелодии добавили одну новую, не до конца понятную ноту.

Диана вернулась к пасьянсу, разложила по три карты, как делала уже сотни раз. Пальцы двигались автоматически, но в какой‑то момент она поймала себя на том, что не видит ни мастей, ни чисел — только выровненные ряды рубашек. Короткая фраза всплыла в памяти, и сердце привычно сжалось от глухой боли: «Во втором триместре, к сожалению, такое тоже случается». Она глубже вдохнула, медленно дожала пасьянс до конца и перевернула лишнюю карту, будто проверяя, можно ли вернуть порядок одним движением, и только позже поймёт, что именно в этот момент у неё впервые возникло упрямое ощущение: с этим врачом ей ещё придётся разобраться.

Джессика по‑прежнему разминала глину, стараясь придать куску хоть какую‑то форму. Мысли то и дело возвращались к короткому представлению в зале и к тому, как странно слышать знакомую по кабинетам фамилию в стенах психиатрической клиники. Где‑то внутри тихо закрепилось крошечное семечко любопытства: зачем её гинеколог оказался здесь, среди них.

Ники устроилась поудобнее с книгой, водя пальцем по строкам и время от времени зачитывая вслух особенно колкие фразы Холдена. Ей нравилось, как знакомый текст немного прикрывает всё новое, что происходило сегодня вокруг, — словно тонкая бумага между ними и изменившимся днём.