Марк Хансен – Куриный бульон для души. Не могу поверить, что это сделала моя собака! 101 история об удивительных выходках любимых питомцев (страница 44)

Вскоре после свадьбы мы с Лонни завели миниатюрную таксу по кличке Шницель. Лонни в те времена учился в колледже. Я работала в начальной школе. Мы оба много лет мечтали о маленькой собачке. В течение целого триместра мы ели одну только лапшу рамэн, чтобы накопить достаточно денег для покупки нашей чистокровной красавицы.

Шницель была короткошерстной, черной, с яркими коричневыми подпалами. С блестящей, как мрамор, и мягкой, словно шелк, шерсткой. И она была такая милая. Она сразу завладела моим сердцем. Лонни тоже любил ее, но Шницель стала моей собакой.

– Почему она любит тебя больше? – спросил как-то Лонни, выглядывая поверх толстого учебника. Он лежал на полу в гостиной. Мы со Шницелем свернулись калачиком на маленьком диванчике. Шницель была похожа на крошечную черную запятую у меня на коленях.

– Потому что я слаще, – ответила я.

– Ты меня поймала, – признал Лонни и подмигнул. Я погладила гладкую спинку Шницеля и удивилась, как я могла так сильно полюбить четвероногое существо.

Лонни знал, что я нуждаюсь в любви. Конечно, я очень любила его, но тот первый год брака оказался тяжелым. Лонни был поглощен учебой. Мы жили вдали от семьи. Мне нравилась моя работа в начальной школе, но я возвращалась домой уже в три, а Лонни проводил каждый вечер, погруженный в книги. Я изо всех сил пыталась найти друзей. С коллегами мне повезло, но все они были намного старше меня. Другие супружеские пары в нашем жилом комплексе вместе учились в колледже. Я была одинока.

До тех пор, пока не появилась Шницель.

Мы жили всего в квартале от школы, где я работала, поэтому я ходила домой пешком, чтобы провести обеденный перерыв со своей девочкой. Я прижимала ее к лицу, и она гладила меня по щекам крошечными лапками. Она кричала от радости и пряталась в моих объятиях. Если погода была хорошей, мы отправлялись на прогулку, чтобы размять ее маленькие ножки. Мама прислала ей красный вязаный свитер для холодной зимы в Иллинойсе. «Для моей внучки», – гласила надпись на бирке. Она тоже влюбилась в моего маленького щенка.

Выпускной Лонни приближался. К этому времени мы со Шницелем стали неразлучны. Она бегала за мной по пятам по квартире. Я водила ее в парки, и она сидела у меня на коленях, когда я ездила с поручениями по городу. Потом Лонни пригласили на собеседование в другой штат. Я собиралась присоединиться к нему в поездке, но не представляла, как оставлю свою собаку.

Своей проблемой я поделилась с Кэти, молодой учительницей начальной школы. Она сразу же предложила мне свою помощь.

– Мы посидим с ней, – сказала она. – Моему маленькому сыну это понравится. У нас большой задний двор с забором. Это будет такая радость для нас.

Кэти жила в небольшой общине недалеко от университетского городка. Она была очень добра по отношению к ученикам своего четвертого класса. Я знала, что к Шницелю она тоже будет добра. Поэтому согласилась. Но когда самолет оторвался от земли, Лонни сжал мою руку. Я крепко зажмурила глаза. Я молилась за свою маленькую собачку.

Мы с Лонни провели три дня в Мичигане. Он прошел собеседование. Я влюбилась в это место. В городе был даже магазин сладостей для домашних животных. Я остановилась, чтобы купить для Шницеля крендель из сыромятной кожи. В последний вечер, вернувшись в свой гостиничный номер, мы увидели, что на нашем телефоне мигает красная лампочка. Администратор передал нам сообщение: «Позвоните Кэти».

Я набрала номер, чувствуя, как сжимается в груди мое сердце.

– Шницель убежала, – плакала Кэти на том конце провода. – Я оставила ее во дворе всего на минутку, пока отводила сына домой. Она протиснулась под перекладинами забора. Мы уже везде посмотрели.

Уверена, Шницель отправилась на поиски дома. Она искала меня. Но наша квартира находилась за много миль от места, где жила Кэти. Шницель никогда бы не нашла дорогу туда.

В ту ночь я не спала. Я ворочалась на хрустящих гостиничных простынях. Лонни пытался утешить меня, но все, о чем я могла думать – это моя собака. Холодная. Голодная. Потерянная. Или еще что похуже.

По возвращении в Иллинойс мы с Лонни отправились прямиком к Кэти.

– Развесь эти таблички по всему району, – сказал Лонни. – А я пока дам объявление в газету.

Прибивая картонные таблички на столбы, я рыдала. Владельцы местных магазинов позволили мне приклеить объявления на стекла витрин. Мы с Лонни рыскали по улицам, пока солнце не опустилось за крыши домов и не подул сильный ветер. Только тогда мы, взявшись за руки, вернулись к машине.

Наутро все вокруг было покрыто густым белым инеем. Он лежал на деревьях. Земля стала хрустящей и жесткой. Стоя у окна, я поежилась и поплотнее запахнула халат. Шницель была такой маленькой. Ей ни за что не пережить холод. В квартире все напоминало о моей девочке. Ее жевательная игрушка в углу. Голубая подстилка в стиле пейсли. Я прокралась обратно в спальню и легла рядом с Лонни. Он обнял меня и держал, пока я плакала.

Что-то внутри меня сломалось. Наверное, пора отпустить все это.

Телефон зазвонил громко и резко. Должно быть, мне все же удалось заснуть, потому что светящиеся цифры на будильнике показывали позднее утро. За окном сияло солнце.

Лонни вошел в спальню, держа в руках куртку. Он уселся на кровати.

– Шонель, – сказал он. – Звонила Кэти. Они нашли Шницель.

Мое сердце похолодело.

Лонни взял меня за руки:

– Ее нашел сторож. Она лежала, свернувшись калачиком, на футбольном поле средней школы. Сторож слышал, что Кэти искала щенка таксы.

Футбольное поле? Средняя школа. Шницель шла в нашу сторону. Она шла домой. И она прошла много миль по холоду, разыскивая меня. Слезы обжигали мои щеки.

– Нет-нет, Шонель, – сказал Лонни. – Шницель сильно замерзла, но она жива. – Он протянул мне свою куртку, – давай поедем к Кэти.

Двадцать минут спустя я держала Шницель на руках. Она была слаба и дрожала. Но ее крошечные лапки гладили меня по лицу, и она визжала и плакала как сумасшедшая. Ее хвост отбивал ровный ритм, а сердце выстукивало песню. Я никогда не испытывала такой радости. Она была в моих объятиях и в моем сердце.

Сладкая, сладкая Шницель ехала домой.

Шонель Элиасен

Поймай их, мальчик

Дело не в размере бойцовой собаки, а в размере бойца в собаке.

Мы точно не могли назвать его «Киллер». Это имя не подходило собаке, которая всегда выглядела счастливой. «Демон» тоже не годился – карие глаза того пса были слишком добрыми. «Громила» – последний выбор моего мужа Марка – был слишком нелеп для такой красивой серебристо-черной немецкой овчарки. Но когда я окликнула щенка: «Бруно!», он сразу отозвался.

Он стал Бруно с первого дня знакомства с нами – того самого дня, когда Марк спас его от жестокого хозяина. Этот человек был настолько бессердечен, что фактически накормил щенка шурупами и гвоздями. Марк чувствовал себя спасителем. Он был взволнован, потому что всегда хотел иметь сторожевую собаку. А еще лучше – чистокровную немецкую овчарку.

Я же, наоборот, всегда протестовала против того, чтобы завести собаку – работа и учеба в школе медсестер занимали практически все мое время. Но потом я увидела истощенного, дрожащего щенка, с поджатым хвостом и спутанной грязной шерстью, и мое сердце сразу же повернулось к нему.

После трех походов к ветеринару, большого количества здоровой пищи и огромной порции любви Бруно поправился. Как только он стал достаточно сильным, Марк начал тренировать его, надеясь превратить Бруно в зверя-воина, о котором он всегда мечтал.

Тренировки продолжались неделю за неделей. По мере того как Бруно рос, он обретал весьма брутальную внешность и уже мог с успехом изображать из себя бойца с оскаленными зубами. Однако мы-то знали, что все это лишь фарс. Может, Бруно и выглядел свирепым, но сердце его было нежным, а сам он – слишком добродушным и доверчивым. Он терпеливо выполнял команды Марка, однако, как только урок заканчивался, тут же подбегал ко мне и утыкался мордой в колени – так он просил обнять его.

Бруно повиновался Марку и уважал его, но его сердцем владела я. Он был моим защитником и дорогим другом. Он был любящей собакой, часто лежал у моих ног или клал свою большую голову мне на колени, чтобы я почесала его за ушами.

Когда Марк работал допоздна, мы с Бруно ужинали вместе. Его тарелка стояла на полу рядом с моим стулом, и он всегда благодарно вилял хвостом за возможность побыть со мной наедине.

В один из таких вечеров я услышала, как снаружи хлопнула калитка. Я застыла, а Бруно вскочил и встал у стеклянной двери, ведущей во внутренний дворик, издавая свирепое рычание, которого я никогда раньше не слышала. Это заставило меня похолодеть. Я включила наружный свет, но наш двор был огромным, и я не могла ничего разглядеть дальше бетонной площадки. Бруно продолжал скалить зубы и рычать, и мне становилось все страшнее. Мое сердце бешено колотилось. Наконец я рывком распахнула стеклянную дверь и крикнула: «Беги, поймай их, мальчик!»

Бруно с яростным лаем выскочил из дома и бросился в темноту. Внезапно его лай прекратился. Я не был уверена, но мне показалось, что я услышала всхлип. Потом все смолкло.

Я раздумывала, не позвонить ли в 911, но решила этого не делать, поскольку на самом деле ничего и никого не видела. Дрожа от ужаса, я достала из кухонного ящика тесак для мяса и стала ждать. Я чувствовала себя виноватой, что отправила Бруно одного. Слезы катились по моему лицу при мысли, что я приказала Бруно, моему любящему, доверчивому другу, встретиться лицом к лицу с каким-то неизвестным дьяволом.