Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 6)

Однако конокрадство как направление организованной преступности оказалось эволюционным тупиком и не пережило XX век. Первая мировая война превратила махинации с лошадьми в сложное и опасное дело, ведь теперь их стали покупать и реквизировать для армии. Хаос революции и последовавшие Гражданская война и голод разрушили прежние коммерческие сети. Пока длился период анархии, сельские банды процветали, а некоторые достигли размеров небольших армий[58]. Отдельные бандиты и целые банды удачно влились в военные и административные структуры той или иной стороны: подобно Ваньке Каину, который некоторое время работал на государство, поступали и другие знаменитые преступники. Так, уроженец Санкт-Петербурга Ленька Пантелеев некоторое время прослужил в ЧК, политической полиции большевиков, а затем вернулся к преступной жизни и был застрелен в 1923 году[59]. Однако по мере того, как советский режим укреплялся на селе, бандиты столкнулись с беспрецедентным давлением со стороны государства. Пусть вопросы полицейского контроля и не имели явного приоритета, в серьезных случаях молодая власть реагировала молниеносно и жестко. К примеру, для подавления бандитских армий на Волге большевики использовали более четырех дивизий Красной армии с поддержкой авиации[60]. Энергия бунта не исчезла и была готова проявиться, как только государство показывало слабость или, наоборот, слишком закручивало гайки. В вихре сталинского террора и коллективизации преступность в глубинке снова подняла голову. В 1929 году вследствие разгула бандитизма Сибирь была объявлена опасной территорией. Банды гуляли и по всей остальной России[61]. Как пишет Шейла Фицпатрик, «[руководящие кадры на селе] жили в суровом враждебном мире, где бандиты — чаще всего раскулаченные крестьяне, скрывавшиеся в лесах, — подстреливали комиссаров из-за угла, а угрюмые местные смотрели в сторону»[62]. Однако хотя бандиты продолжали красть лошадей для своих нужд, организованные банды конокрадов в советской эпохе не прижились.

Итак, в укладе конокрадов уже проявлялись некоторые черты более позднего российского воровского мира. Они представляли собой криминальную субкультуру, которая сознательно отделяла себя от общества в целом, умело его используя. Связи с обществом выстраивались через сотрудничество с коррумпированными чиновниками и взаимную симпатию с затаившим обиды народом. При удачной возможности конокрады захватывали политические структуры и создавали «бандитские малины», откуда управляли преступной сетью. Они могли действовать крайне жестоко, но были способны проворачивать хитрые и сложные операции. Тем не менее, чтобы подробно рассмотреть истинные корни современной российской оргпреступности, необходимо обратить внимание на колыбель всех этих «каинов» — то есть на город.

Глава 2

ХИТРОВСКИЙ СУПЧИК

Обманом города берут.

Всего в двадцати минутах ходьбы от Кремля располагалась Хитровка — пожалуй, самые мерзкие трущобы России. Этот район был уничтожен пожаром 1812 года. В 1823 году его купил генерал-майор Николай Хитрово, чтобы построить там рынок. Однако он умер, не успев осуществить свой план, и к 1860-м годам, после освобождения крепостных, этот район превратился в спонтанную биржу труда. Он как магнитом притягивал обездоленных крестьян, желавших найти хоть какую-то работу и становившихся добычей городских хищников всех мастей. Ночлежки и дешевые кабаки образовывали лабиринты в тесных и темных дворах и переулках, кишевших безработными, немытыми, пьяными людьми. Жизнь текла под покровом тяжелого зловонного тумана с Яузы, табачного дыма и испарений котлов, в которых обитатели Хитровки прямо на улице варили неаппетитное варево из объедков и испорченных продуктов, известное как «собачья радость». Известное выражение «Кто отведал хитровского супчика, век его не забудет» говорило о высоким уровне смертности и одновременно мизерных шансах социального роста[63]. Это был настоящий ад на земле — около 10 000 мужчин, женщин и детей ютились в ночлежках, лачугах и четырех трущобах, рассадниках болезней: домах Степанова (потом Ярошенко), Бунина, Кулакова (ранее Ромейко) и Румянцева. В этих ночлежках они спали на двух- или трехъярусных нарах, а под ними гудели трактиры с говорящими названиями «Сибирь», «Каторга» и «Пересыльный»[64]. В последнем собирались нищие, в «Сибири» — карманники и скупщики краденого, а в «Каторге» — воры и беглые каторжники, которые могли найти на Хитровке работу с гарантией анонимности.

Городской бандит был порождением трущоб, результатом стремительной урбанизации царской России — так называемых ям, жизнь в которых была дешевой и страшной. Именно в питейных заведениях и ночлежках зарождалась субкультура воровского мира. Его кодекс, выражавшийся в презрении к обществу и его ценностям — стране, церкви, семье, благотворительности, — стал одной из немногих объединяющих сил этой среды. Именно он лег в основу женоненавистнических убеждений русских «воров» XX века. Нельзя сказать, что у преступников не было никаких правил или ценностей. Скорее они выбирали или выдумывали те, что более всего соответствовали их потребностям.

К примеру, в фигуре бандита Бени Крика, героя «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, переплетаются сразу два народных архетипа: мудрого главы еврейской общины и великодушного крестного отца. Этот вымышленный персонаж (списанный с реального вора Мишки Япончика, о котором речь ниже), Крик, описан в историях 1920-х годов как остроумный и энергичный человек. Он был детищем и символом Молдаванки, еврейского района Одессы — черноморского порта и перевалочного пункта для незаконной торговли — который был в свое время чуть ли не самым космополитичным и свободным городом Российской империи. Молдаванка была угрюмым районом с «темными переулками, грязными улицами, разваливавшимися домами и повсеместным насилием»[65], однако при этом славилась жизнелюбием, изворотливостью и романтикой.

Город грехов: преступность и урбанизация

В город приезжает простой рослый деревенский паренек в поисках работы или обучения ремеслу — а город дает ему лишь дым улицы, блеск витрин, самогон, кокаин да кино.

Никто не спорит, что уровень насилия и преступлений в деревне может быть не ниже, чем в городах. Однако эта парочка, урбанизация и индустриализация, имеет совершенно иную культуру. Жизнь в небольших стабильных крестьянских общинах определяется восходом и заходом солнца, сменой времен года, мудростью стариков, а также необходимостью держаться вместе ради выживания. Город же, напротив, сильно менялся вследствие быстрой индустриализации и роста по мере того, как в него стекались все новые мигранты из деревень. Его типичными чертами были высокая текучесть населения, падение нравов, утрата прежних моральных норм и ощущение полной незаметности среди новых незнакомых лиц. Ломая законы старой иерархии, индустриальная жизнь формировала новую социальную структуру и правила дисциплины, в которых лидерами становились не старшие, а самые способные.

Еще в XVIII веке, во времена Ваньки Каина, в городе существовал собственный преступный мир — мир беглых крепостных и дезертиров, нищих солдатских вдов (часто занимавшихся скупкой и продажей краденого) и отчаянных разбойников[67]. Главная московская суконная фабрика (основной городской работодатель) и московская гарнизонная школа для сыновей павших солдат были, на первый взгляд, бастионами социального благополучия, однако на деле именно там сколачивали банды, укрывали беглых и хранили краденое. Начиная с середины XIX века в России происходила запоздалая промышленная революция, проводимая жесткими методами, обусловленными необходимостью усилить обороноспособность страны после неудачной Крымской войны (1853–1856). В период между 1867 и 1897 годами городское население европейской части России удвоилось, а к 1917 году выросло вчетверо[68]. И если часть будущих рабочих направлялись в города, привлеченные экономическими и социальными возможностями, то большинство буквально «выдавливались» туда из-за нехватки пахотной земли. По мере роста населения[69] доля безземельных крестьян в стране выросла почти втрое[70]. Так что для многих переезд в город, даже на время, был продиктован жизненной необходимостью.

Неудивительно, что города становились колыбелью не только новых политических сил — в том числе будущей коммунистической партии, — но и новых типов преступности и преступников. За период между 1867 и 1897 годами население Санкт-Петербурга и Москвы выросло почти втрое, с 500 000 до 1,26 миллиона и с 350 000 до 1,04 миллиона человек соответственно[71]. Рабочие жили в основном в переполненных, плохо вентилируемых и грязных бараках, предоставленных работодателями, где порой спали на одних нарах по очереди[72]. И такие еще считались счастливчиками. В 1840-е годы отчет комиссии, изучавшей условия жизни городской бедноты в Санкт-Петербурге, нарисовал картину катастрофической скученности и нищеты. В одной квартире большого дома могло жить до 20 взрослых человек. В одном случае комнату площадью 6 квадратных метров делили в течение суток 50 взрослых и детей[73]. К 1881 году четверть всего населения Санкт-Петербурга жила в подвалах, где каждое спальное место делилось между двумя-тремя рабочими[74]. Условия были ужасными, рабочий день длился по 14 и более часов, зарплата была минимальной, а техника безопасности практически отсутствовала[75].