Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 5)

Было ли это преступлением, или таким образом община исполняла функции полиции? Разумеется, государство не одобряло подобные действия, страшась самого факта самовольного применения крестьянами закона, однако оно мало что могло поделать, учитывая незыблемость крестьянской морали и чисто практические сложности при управлении громадной страной. Полиция, буквально «размазанная тонким слоем» по сельской местности, не могла гарантировать ни отправления правосудия, ни возмещения убытков (об этом говорит хотя бы то, что находили лишь 10 % украденных лошадей[33]). Не прикладывала она усилий и к тому, чтобы найти себе союзников в общинах. Так, деревенские полицейские, урядники, хотя часто и происходили из крестьянского сословия, надев форму, вставали на сторону государства (здесь стоит отметить, что запрет на использование оружия в интересах государства имелся и в воровской культуре). Крестьяне называли их «псами», а урядники платили им тем же: по словам свидетелей, они «хвастаются своим превосходством и почти всегда относятся к крестьянам с презрением»[34]. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что, согласно данным одного источника того времени, в полицию сообщалось примерно об одном из десяти преступлений, совершенных в общине[35]. Тем не менее механизмы внутреннего контроля в деревне — традиции, семья, уважение к старшим и, наконец, самосуд — обеспечивали подобие законности даже в отсутствие эффективной государственной полицейской системы.

Самыми распространенными преступлениями, если не считать мелких личных конфликтов, обычно разрешавшихся самой общиной, были браконьерство или воровство леса у помещиков или из царских лесов, и моральный кодекс крестьян не видел в этом ничего предосудительного. Около 70 процентов приговоров за хозяйственные преступления мужчинам в последние годы царского правления было вынесено именно по этим обвинениям[36]. В русском языке есть два разных слова для обозначения преступлений: собственно преступление, техническое определение нарушения закона, и злодеяние, связанное с моральным осуждением[37]. Интересно, что, согласно крестьянской мудрости, «Господь наказывает за грехи, а государство — за преступления»[38]. Воровство леса могло считаться преступлением, однако крестьяне не считали его злодеянием, поскольку у землевладельца было больше леса, чем необходимо для удовлетворения собственных нужд, а «Господь растил лес для всех»[39]. Это можно рассматривать как акт «социального насилия», или отъема богатства от эксплуататора в пользу эксплуатируемых. По словам французского путешественника XVIII века маркиза де Кюстина, «хозяева постоянно обманывают крестьян самым бессовестным образом», а те «отвечают на обман плутовством»[40].

Уездная полиция

Как я могу обеспечивать законность в 48 поселениях с 60 000 душ, когда у меня в распоряжении лишь четыре сержанта и восемь караульных?

Разумеется, ничто из вышеописанного нельзя считать «организованной преступностью», даже признавая, что регулярные убийства в результате самосуда были, вне всякого сомнения, преступлениями, совершенными организованно, ведь их целью не была личная выгода. Даже многолетнее организованное браконьерство лишь условно соответствует этим критериям, ведь в традиционном деревенском укладе оно воспринималось как вполне естественное занятие. Реформы Николая I стали важным стартом для последующих изменений… но дальше дело не пошло. Они так и не смогли утвердить закон и порядок на дальних рубежах России. Полиция, насчитывавшая к началу XX столетия 47 866 служащих различных званий, должна была поддерживать порядок в стране с населением в 127 миллионов человек[42]. В городах ее присутствие было более заметным (хотя, как будет показано ниже, эти цифры не столь однозначны), однако в деревнях возникала по-настоящему серьезная проблема.

Предполагалось, что 1582 становых пристава и 6874 урядника способны контролировать всю российскую глубинку, территорию, где проживало около 90 миллионов человек[43]. Получается, что каждый становой пристав отвечал в среднем за 55 000 крестьян!

В результате сельская местность была вотчиной оседлых или кочевых банд, иногда осевших прямо в общине и нападавших на чужаков, а часто грабивших всех и вся. В этом не было ничего нового: бандитизм уже давно был привычной чертой российской жизни. Но в тогдашней форме он не «дотягивал» до оргпреступности. Несмотря на нехватку данных, есть все основания полагать, что в России того времени не было крупных автономных криминальных групп, действовавших в течение длительного периода, — в отличие, например, от Нидерландов XVIII века, что описано у Антона Блока[44], или Италии XVI века, где под началом знаменитого бандита Франческо Бертазуоло действовало несколько сотен людей, разделенных на «компании», а также широкая сеть информаторов[45]. Даже печально известный Василий Чуркин, разбойник, державший в страхе всю Москву в 1870-е годы, был куда менее всесильным, чем его фольклорный образ[46]. На самом деле он был не отважным главарем, а кровожадным головорезом, у которого было всего несколько подручных. Это и было нормой: большинство банд представляли собой небольшие и часто недолговечные сборища маргиналов, каждый из которых по отдельности представлял лишь незначительную угрозу деревенской жизни. Проблема заключалась скорее в количестве банд.

Но в деревенском бандитизме было, пожалуй, одно исключение, похожее на организованную преступность, — это конокрады. Они представляли настолько страшную угрозу для крестьян, что в случае поимки их подвергали самосуду и убивали самым жестоким образом[47]. Истерзанные трупы затем оставляли на ближайшем перекрестке дорог, иногда символически снабдив уздечкой или конским хвостом — чтобы другим неповадно было. Угроза самосуда и привела к тому, что конокрады занялись самоорганизацией.

Конокрады в традиции бандитизма

Периодически вспыхивавшие эпидемии, неурожай и другие бедствия не могут сравниться с вредом, который наносят селу конокрады. Конокрад держит крестьян в бесконечном, непрекращающемся страхе.

Жизнь конокрада была полна опасностей, ведь ему угрожали и полиция, и крестьяне. Часто бывало так: конокрады сколачивали банду и захватывали какую-то деревню, а уже оттуда выстраивали сложную сеть для переправки украденных лошадей в другие волости, где их не могли узнать. Здесь очевидна интересная параллель с современным «авторитетом», который, как правило, сначала готовит базу, подкупая или запугивая местное население и политические элиты, а обосновавшись, начинает создавать криминальную сеть, часто имеющую международный характер.

Банды должны были отличаться многочисленностью, силой и ловкостью, чтобы не попасться в руки властям, а особенно крестьянам (что было намного опаснее). Некоторые из них насчитывали до нескольких сот участников[49]. Один следователь писал о банде некоего Кубиковского, в которую входило около 60 конокрадов, со штаб-квартирой в деревне Збелютка. Их логово находилось в пещере, где они могли держать до 50 лошадей. Если пещера переполнялась или не могла использоваться по другим причинам, то в каждой из соседних деревень у банды имелся агент, как правило, шевронист[50], услугами которого пользовались для сбора информации или для укрытия лошадей[51]. Банды недолго держали лошадей в одном месте. Лошади были предметом большого спроса, и их можно было легко узнать, так что конокрады — на манер современных автоугонщиков — должны были как-то скрыть следы прежнего владения (для этого лошадей чаще всего сбывали торговцу, который ставил на них новое клеймо и прятал в своем табуне) или же продавали где-то подальше, чтобы окончательно замести следы. Исследование преступных сетей в Саратовской губернии выявило следующее:

Украденные лошади отправляются по известному пути к Волге или Суре; почти в каждом поселении у воров имеются подручные, немедленно переправляющие лошадей в следующую деревню… В результате все украденные лошади оказываются… за пределами губернии. Их либо перевозят через Суру в Пензенскую и Симбирскую губернии, или по Волге в Самарскую, а в Саратов они поступают уже из этих трех губерний[52].

Конокрады в какой-то мере способствовали развитию деревень, служивших для них базой (в частности, поскольку тратили добычу на местный самогон и женщин), и, возможно, обеспечивали их защиту. Но часто они действовали как примитивные рэкетиры, требовавшие выкуп за то, что оставят общинных лошадей в покое[53]. Перед лицом реальной угрозы, не имея достаточных средств для постоянной охраны своих драгоценных лошадей и не рассчитывая на помощь полиции, крестьяне считали меньшим злом уплату такого «налога» или наем конокрада в качестве пастуха (что позволяло ему прятать украденных лошадей в деревенском табуне)[54].

Время от времени конокрадов ловили сами крестьяне или полиция, однако в целом они процветали. Их количество до начала Первой мировой войны росло, отражая общий рост преступности на селе[55]. Несмотря на своеобразность этой формы бандитизма, его можно считать разновидностью организованной преступности. Члены банд следовали вполне понятной иерархии, имели специализации, владели «вотчинами», содержали сети информаторов, подкупали офицеров полиции, мстили непокорным или доносчикам[56], продавали украденных лошадей другим бандам или алчным «официальным» торговцам[57]. Самые успешные банды действовали годами, и, имея крепкую связь с местными общинами (как захватчики или, наоборот, соседи и защитники), они, безусловно, не принадлежали к самой общине и в основном пополняли свой состав за счет беглых или отсидевших срок преступников, дезертиров и мелких правонарушителей.