Марк Галеотти – Воры. История организованной преступности в России (страница 8)

Степень нехватки полицейских сложно переоценить. Ведутся любопытные споры о реальной численности российской полиции. Согласно данным Роберта Терстона, к концу 1905 года в Москве имелся один полицейский на 276 жителей, что было вполне сопоставимо с Берлином (1 на 325) и Парижем (1 на 336)[99]. Однако Нил Вайсман убедительно доказал, что к этим цифрам нужно относиться осторожно. В идеале российские власти стремились к соотношению 1 на 500 жителей в городах (1 на 400 соответственно после революции 1905 года), однако они сами признавались, что достичь этой цели не так-то просто[100]. Официальные цифры часто говорили о штатном расписании, а не о реальном количестве полицейских: даже в Санкт-Петербурге в конце 1905 года полицейскому департаменту не хватало 1200 городовых, то есть пустовало больше половины полицейских постов[101]. Кроме того, в статистике учитывались «мертвые души», приписанные мошенниками из командного состава (чтобы прикарманить себе их жалование), и служащие, которые вообще не несли постовой службы, а использовались начальством в качестве посыльных, поваров и денщиков. Вайсман полагает, что в городах за пределами Москвы и Санкт-Петербурга соотношение часто составляло 1 на 700 или даже больше человек. И ситуация лишь усугублялась с ростом урбанизации[102].

Проблема не ограничивалась общей нехваткой кадров. Полицейские часто были необученными, а свод правил — не слишком эффективным. Городовые не патрулировали улицы, как их европейские или североамериканские коллеги. Они просто стояли на своих постах, расположенных так, чтобы они могли услышать свистки друг друга, и ждали, пока кто-то подойдет и сообщит о преступлении[103]. Такой пассивный и статичный подход к полицейской работе означал, что полиция, по сути, «спала, как медведь в берлоге»[104], напоминая скорее вахтеров, чем активных защитников населения.

Таким образом, не стоит особенно удивляться, что «ямы» и другие злачные места, оставленные без контроля со стороны государства, превратились в криминальные анклавы, напоминающие притоны и публичные дома Лондона старых времен, в которых грабители могли планировать свои налеты и продавать награбленное, где в любом кабаке можно было нанять костолома и где жизнь и смерть ценились одинаково дешево. В. Гиляровский в своих рассказах о Хитровке приводит следующую язвительную оценку: «Полицейская будка ночью была всегда молчалива — будто ее и нет. В ней лет двадцать с лишком губернаторствовал городовой Рудников… Рудников ночными бездоходными криками о помощи не интересовался и двери в будке не отпирал»[105].

«Ямы» воплощали одновременно и отчаянное положение, и угрозу с стороны неимущей городской бедноты — по словам Дэниела Брауэра, «в популярной литературе Хитровка рисовалась как джунгли, как “темнейшая Москва”»[106]. Происходившее в трущобах вызвало все больше беспокойства не только из-за того, что криминализация многочисленного и недовольного населения могла привести к революционному брожению, но и из-за трансформации тамошнего преступного мира в профессиональный. По разным свидетельствам, нарушения закона, происходившие в одесском районе Молдаванка, населенном преимущественно евреями, все чаще напоминали «профессиональный преступный бизнес»[107].

Городские банды

Дорогой товарищ Пинкус: будьте так любезны принести, без опоздания, 4 августа в 9 часов вечера 100 рублей на трамвайную остановку, что напротив вашего дома. Эта скромная сумма сохранит вам жизнь, которая все же стоит больше. Попытки избежать этого платежа приведут для вас к печальным последствиям. Если вы обратитесь в полицию, то будете немедленно убиты.

Пусть издевательская галантность этого требования, вполне типичного для той эпохи, не введет вас в заблуждение: члены групп, занимавшиеся вымогательством, похищениями и запугиванием, не были ни деликатными, ни образованными. То были дети притонов и бараков городских трущоб. Именно там зарождалась новая криминальная культура, которая, в отличие от банд конокрадов, прекрасно адаптировалась в постреволюционную эпоху. Это был настоящий воровской мир.

Разумеется, преступные банды появились намного раньше. Многие из них были извращенными аналогами артели, традиционной русской формы рабочей ассоциации, которую уже освоили сообщества профессиональных нищих[109]. Артель — это группа людей, объединивших трудовые и прочие ресурсы ради общей цели. Иногда она состояла из крестьян — уроженцев одной деревни, которые скопом ехали на работу в городах, а оплата им шла за общий результат. Таким образом артель поддерживала принцип взаимной поддержки, присущий крестьянской общине, однако в уменьшенной и более мобильной форме. Обычно у артели имелся избранный глава, староста (звание почетное, а не по принципу старшинства), проводивший переговоры с работодателями, заключавший договоры (например, о предоставлении жилья) и распределявший доходы[110]. Артели имели свои собственные обычаи, правила иерархии, часто отражавшие уклад их родных деревень[111]. Аналогично, свои правила были и у криминальных артелей, хотя о них известно довольно мало и проследить общие закономерности не представляется возможным. К примеру, Андрей Константинов и Малькольм Дикселиус утверждают, что даже во времена Ваньки Каина в Москве существовала уголовная культура со своим сводом правил[112]. Однако этому невозможно найти подтверждения, не обращаясь к более поздним апокрифическим историям, часто созданным ради развлечения и, возможно, отражающим черты преступной реальности новых эпох. Однако модель артели была лишь одной из форм криминальной социальной организации, развивавшихся в больших городах.

Описывая судьбу потерявшего корни и не имеющего собственности молодого жителя трущоб, криминолог царских времен Дмитрий Дрил жаловался, что тому приходится постоянно иметь дело со старыми бродягами, нищими, попрошайками, проститутками, ворами и конокрадами[113]. По словам учителя и наставника молодых рабочих В. П. Семенова, молодой человек неминуемо проходил «школу ночлежек, чайных и полицейских участков»[114]. Новое поколение, рождавшееся в «ямах», сразу попадало в преступную жизнь. К примеру, детей многочисленных проституток сдавали в аренду нищим, бившим на жалость обывателей, а со временем они и сами начинали заниматься попрошайничеством. Однако у них были родители и, возможно, даже дом: многие беспризорники жили на улицах, ночевали в мусорных кучах или дрались за пустую бочку, служившую завидным укрытием[115]. Дети играли в «воров»[116], а затем начинали и сами участвовать в преступной деятельности, стоя на шухере. Самые ловкие из них становились форточниками, способными пролезть в открытую форточку[117].

Наличие множества разновидностей нарушителей закона, имевших вполне определенные почерк работы и наименование, ясно свидетельствует о наличии организованной криминальной субкультуры. Безусловно, «ямы» служили плодородной почвой для этой культуры и были способны поддерживать и развивать разнообразную криминальную экосистему. Хотя многие преступления и совершались от случая к случаю, мир воров охватывал широкий спектр уголовных преступников — от щипачей и ширмачей (карманников) до скокарей (грабителей) и поездошников (сбрасывавших поклажу с крыш карет и повозок). Со специализацией пришла и иерархия, а профессии преступного мира стали все сильнее дифференцироваться. В отличие от «чистых» блатных, доминировавших в лагерном мире начала XX века и сознательно отвергавших общество, представители воровского мира конца XIX века мечтали о том, чтобы войти в высший свет, хотя и презирали его ценности и беззастенчиво грабили его представителей. Даже преступник Беня Крик, герой «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, организовал на свадьбу своей сестры традиционный праздник «по обычаю старины»[118]. Возможно, в результате этого «аристократами» воровского мира стали мошенники и те, кто мог притворяться при совершении своих преступлений представителем богатого общества. К примеру, в Одессе особым уважением пользовались маравихеры, элитные карманники, маскировавшиеся под буржуа и работавшие среди представителей высшего общества — в частности, в театрах и на бирже[119]. Разумеется, авторитет мошенников держался и на том, что самые успешные из них могли заработать намного больше, чем были в состоянии потратить. В результате некоторые из них становились банкирами воровского мира и давали в долг свои грязные деньги, приобретая клиентов и инвестируя в будущие преступления.

Преступники могли пользоваться постоянно расширявшимся спектром криминальных услуг. К примеру, раки, портные, за одну ночь перешивали украденные предметы одежды, так что те были готовы к продаже и навсегда ускользали от сыщиков. Трущоба Бунина на Хитровке была знаменита своими раками[120], а квартал Холмуши в Санкт-Петербурге был у жуликов излюбленным местом сбыта краденных товаров через магазины старьевщиков и рынок-толкучку[121]. Пивные в портовом районе Одессы выступали в качестве бирж труда, на которых подрядчики и главы артелей могли нанять работников нужной специальности на день или дольше[122]. Аналогичным образом трактиры в «ямах» служили местом продажи добычи и информации, найма воров и бандитов и заключения сделок. Владельцы этих заведений наживались на укрывательстве преступников и кредитовании своих уголовных клиентов.