Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 48)

Решили, что полетит Базанов. Заодно немного отдохнет от жары.

Провожая его, Богин сказал:

— Надо подключать печать, парторг. Иначе замучают нас.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужен материал о городе с фотографиями, в центральной газете — лучше всего. Какой-де хороший да замечательный город растет в пустыне. У тебя случаем нет в Москве знакомого журналиста?

— Вообще-то был, мы с ним в Ташкенте в одной палате лежали. Друг-инфарктник. Но где он, что — не знаю. Да и поможет ли?

— Поищи, поищи, попытай, раз летишь в столицу. — И повторил: — Иначе эти гаврики строить город нам не дадут.

И Базанов полетел в Москву.

19

Первая встреча в Госстрое окончилась ничем.

Каждая из заинтересованных сторон осталась при своем мнении. Госстроевцы во главе с Николаем Николаевичем, признавая успех всего сделанного ленинградцами и все несомненные достоинства проекта дома-трилистника, считали, однако, что возведение подобного сооружения в пустыне дорого, а главное, преждевременно, поскольку даже и в столицах среднеазиатских республик таких домов еще нет. Попов, Базанов и активно поддерживающий их Серафим Михайлович Тулин настаивали, убеждали цифрами, спорили до хрипоты, доказывали, как украсит четвертый микрорайон и административный центр города в целом эта запоминающаяся вертикаль, помогающая формированию эстетического облика Солнечного, как удобно и хорошо будет жить молодым людям в таком доме-общежитии, как этот новый быт поможет формированию подлинно социалистических отношений и воспитанию людей нового города.

Госстроевцы возражали: вместо трилистника за то же время и те же деньги (а может, и меньшие, поскольку ДСК не придется опять перестраиваться) следует построить три вполне пристойных типовых общежития на большее количество жильцов.

Спор затягивался. Выступающие начали повторяться. Все устали. В конце концов Николай Николаевич нашел третье решение: передать проект на авторитетную экспертизу, и с ним согласились все…

Освободившись, Базанов через справочную разыскал своего приятеля Зыбина и вечером позвонил ему домой.

— Андрей? — спросил он нарочито обыденно. — Это я, Глеб Базанов. Инфарктник. Помнишь такого? — Из трубки раздался радостный вопль, и Глеб улыбнулся. — Конечно, я из Москвы. Прекрасно устроился в гостинице. Что сказать? Нормально. Все нормально. Нет, ненадолго. Можем и сейчас. Мне приехать? Может, ты ко мне? Согласен, давай на нейтральной полосе. Дом журналистов? Знаю я Арбатскую площадь, конечно. Ну, договорились. Сейчас и поеду.

Через двадцать минут они встретились.

За два года, что прошли после их выписки из ташкентской больницы, Зыбин пополнел, лицо его округлилось, четко оформился грушевидный животик. Впрочем, Зыбин оставался Зыбиным. Расцеловав Глеба, он сказал напористо:

— Ну, давай рассказывай! — точно они расстались час назад и Глеб прервал свою исповедь на полуслове. — Как ты?

— А ты?

— Хвастать нечем. Присох к столу — ответственный секретарь. Никуда не езжу, ничего не пишу. Правлю чужую жвачку. Тоска. Зато сердчишко работает ритмично, под академическим наблюдением. А как все же твои дела, друг-инфарктник?

— Что интересует тебя в первую очередь?

— Все! — агрессивно сказал Зыбин. — Все, что произошло после больницы. Ты не ответил на письмо, сукин ты сын, лентяй несчастный!

— Давай свалим на почту!

— Ты занятой и руководящий, так?

Базанов сказал:

— Все олл райт! Я счастлив, здоров. С геологией покончено. Занимаюсь воспитанием масс на большом строительстве.

— А почему мы торчим здесь? Сколько у нас времени?

— Весь вечер.

— Тогда поедим и поговорим спокойно, а? Иди за мной.

Фасад Центрального дома журналистов напоминал богатую помещичью усадьбу начала века. Дом был несколько отодвинут от улицы. От суетного бульвара его отделяла решетка и пятачок заасфальтированного двора, на котором росли кусты и несколько деревьев.

Глеб потянул на себя массивную дверь, и тотчас перед ним воздвиглась крупногабаритная фигура швейцара, одетого, как екатерининский вельможа. Швейцар молча закрыл проход, ожидая каких-то действий от Глеба.

— Со мной, Евгеньич, — небрежно сказал Зыбин, и крупногабаритная фигура тут же отступила, исчезла, растворилась, точно в фантастическом фильме.

В вестибюле было полным-полно народа. Все гомонили, перемещались с места на место, толпились группками, курили и смеялись, разговаривали по телефонам. Слева в холле торговали книгами и билетами на вечерние киносеансы; справа за низкими столиками сидели шахматисты с окостеневшими от раздумий лицами. Рядом гремел большеэкранный телевизор. Перед ним в удобных креслах малочисленные зрители. Каждый второй встречный раскланивался с Зыбиным, жал ему руку, некоторые обнимали, хлопали по плечу.

— Ну, популярность, — заметил Глеб. — Не ожидал.

— Издеваешься? А я, между прочим, тридцать лет в газете.

— Гордыня погубит тебя, Андрей сын Петров.

— Ладно, ладно! Идем, покажу тебе нашу хату.

Они прошли мимо кафетерия. В низких мягких креслах и на высоких, суживающихся кверху табуретках у стойки сидели в основном молодые представители журналистики; густо пахло молотым кофе; над головами недвижно висело спрессовавшееся табачное облако. Зыбин увлек Базанова вниз, в пивной бар. Здесь и яблоку негде было упасть и стоял галдеж, как возле билетных железнодорожных касс в самый разгар курортного сезона.

— Хочешь пива без очереди? — спросил Зыбин.

— Ты пьешь пиво?

— Нет.

— И я нет.

— А водку?

— Только коньяк, и то в лечебных дозах.

— Бережешь сердчишко-то, страхуешься?

— Страхуюсь: у меня и так перегрузок хватает.

— Понимаю. Не то что у вас, в столицах, думаешь? Вы, мол, только по асфальту и передвигаетесь. Презираешь? А на асфальте, между прочим, и поскользнуться проще. Ладно, идем в харчевню. Покормлю тебя, как положено, — добрей станешь.

Они прошли узким коридором мимо кухни, мимо еще одной большой стойки, за которой плавно передвигалась брюнетка с матово-оливковым лицом. За ее спиной на полках красовались бутылки с яркими наклейками, коньяки и водки в экспортном исполнении, банки с соками, блоки сигарет. Покрытая толстым стеклом полированная поверхность стойки отражала все это цветное великолепие и желтые точки цилиндрических светильников, спускавшихся на разновеликих шнурах. Под плафонами торчали три головы завсегдатаев, мешающих брюнетке работать. Однако действовала она четко, споро, привычно, не поднимая глаз.

— Как жизнь, Маша? — спросил Зыбин на ходу.

— Лучше всех, Андрей Петрович! — бойко ответила девушка. Она широко улыбнулась, и лицо ее стало сразу милым и простым.

— Ты куришь? — спросил Зыбин Глеба.

— Нет, бросил с момента нашего с тобой ташкентского расставания.

— Ну, ты мужик! Стойкий! С тебя портреты писать. Или романы! Напишешь — не поверят.

— Напиши хорошо — поверят. Но ты разве напишешь? Все собираешься!

Они сели за пустой столик в дальнем углу.

— Не мало прошло с тех пор, как мы встретились под кровлей доктора Воловика. Как он там? Видел ты его? К тебе не собирается?

— Как только построят больницу у нас в Солнечном, может быть, и переедет. Есть договоренность.

— А газета у вас не предвидится?

— А ты бы махнул?

— На годик. Поставил бы тебе это дело на высшем уровне, кадры подготовил и удрал.

— Будет город, будет и газета. Пока что мы стенгазетами и радио обходимся.

Подошла официантка. Принесла кувшин с какой-то красноватой жидкостью, на хлебнице — пышные, в муке, калачики. Спросила:

— Как всегда, Андрей Петрович?

— Нет уж, Ниночка. Сегодня я встретил друга, и мы гуляем. Так что проявляйте инициативу.

— А что тут выдумывать, — флегматично сказала официантка. — Семужка, ассорти вот мясное, салатик. И мясо по-суворовски. Мясо у нас сегодня исключительно прекрасное, Андрей Петрович. Я мигом.