Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 40)

— Так что говорит наука? — поинтересовался Глеб.

— Сдвиг по Каржантаускому разлому — предположительно. Накопление напряжения вроде бы продолжается. Сейсмологи обещают затухающие толчки чуть ли не месяц. Возможны довольно сильные.

— Веселая перспектива.

— А! Никто ничего не знает! Куда тебя везти?

— На Мукими.

— По пути, — успокоился Нагорный. — Хочу, понимаешь, переодеться: сегодня футбол с белорусами.

— Неужели состоится?

— Как всегда — при любой погоде. Сделаем мы сегодня этих гавриков: «Пахтакор» не подкачает. Ты болеешь за «Пахтакор»?

— Болею, — сказал Глеб. — О чем ты говоришь…

Старый Тишабай стоял у зеленых ворот своего дома, когда подъехал Глеб. Можно было подумать, ждал его. Они обнялись.

— Как вы живете, отец? Все ли благополучно в доме? — Традиционный, согласно обычаю и этикету, вопрос прозвучал в нынешних условиях чуть странно.

Старик посмотрел на Глеба из-под густых бровей, хмыкнул в бороду, ответил, что дом выстоял и он чувствует себя хорошо, хотя не может чувствовать себя хорошо, когда тысячи ташкентцев трясутся, словно между горбов скачущего по пескам верблюда.

— Ер кимирлади — земля сдвинулась, — сказал старик. — Ее подкинуло, как крышку кипящей кастрюли. Аксакалы говорят: зильзилэ особое, такое раз в сто лет бывает. И если не сразу город разрушает, то очень долго трясет его, пока людей силы не оставляют и они не покидают город сами и не бегут в степь подальше от рушащихся стен.

Старик поинтересовался здоровьем и успехами Глеба, спросил, видел ли он Юлдаша, навестил ли семью Рубен-ака Пирадова, дом которого, как он предполагает, находится где-то в центре зильзилэ. Выслушав Глеба, объяснил, почему стоит у ворот, — договорился с соседом, тот шофер, большим грузовиком управляет, сосед должен приехать с минуты на минуту.

— Куда вы собрались ехать, отец? — удивился Глеб.

Старик снова хмыкнул в бороду:

— Недогадливым стал ты, сынок. Зачем спрашиваешь? Собрался я в дом Рубена-ака Пирадова, мир праху его. Сам говоришь, у женщин нет больше дома. У меня есть дом. Пусть живут у меня, здесь зильзилэ не страшно…

Дотемна Глеб перевез Сильву Нерсесовну, ее внуков и все, что уцелело из вещей и одежды. Спасение библиотеки также завершилось, но студенты, решив покопать и на следующий день, оставили возле развалин четырех-сменный пост.

Ануш вернулась ночью. Узнав обо всех событиях от археологов, чуть успокоилась и осталась вместе с ними, но заснуть не могла, промучалась до утра, проплакала. Ей почему-то казалось, что уничтожение дома быстро сотрет в памяти людей и воспоминания об ее отце, что некуда будет приходить друзьям его, что никто уже, и она в том числе, не сядет за его письменный стол, не откроет его любимую книгу, не обмакнет перо в его чернильницу… Начиналась новая и совсем нелегкая полоса в ее жизни. Потеря дома, имущества, предстоящий развод с мужем, на который она наконец решилась. Хорошо, что Глеб случайно оказался в Ташкенте. Она всегда чувствовала себя сильной, когда он бывал рядом, ее советчик и товарищ. Она всегда считала его другом и старшим братом — с тех пор как пришел он в их дом еще в военном голодном году, разыскивая Рахимова, — хотя после его болезни и отъезда они почти не виделись и не писали друг другу, заменяя письма, на которые всегда не хватало времени, пятиминутными телефонными разговорами. А что телефонный разговор? Пока докричишься, узнаешь, что здоров, и ответишь, что они все здоровы, — и конец разговору.

…Рано утром Ануш поехала на улицу Мукими. Грозный сейсмический ураган пронесся над центром города. Повсюду Ануш увидела обвалившиеся, накренившиеся и упавшие стены, беспорядочное переплетение стропил, проводов, водопроводных и газовых труб в обезлюдевших дворах, обгоревшие, обуглившиеся балки — тревожное и страшное запустение. И общая трагедия помогла ей пережить свою, маленькую, показавшуюся совсем уж ничтожной, когда она, приехав, увидела, с какой заботой относятся к ее матери и детям Глеб, старый Тиша и Юлдаш Рахимович, который на старенькой своей «Победе» оказался тут раньше всех.

Толчки продолжались.

Вечером, когда они сидели у телевизора и смотрели из театра Навои закрытие белорусской декады, по экрану пошли вдруг какие-то странные волны, темные и светлые пятна. На какой-то миг. Но председатель собрания продолжал свое выступление.

— Смотрите, люстра! — воскликнул Рахимов.

— Зильзилэ, — сказал Тиша. Громадная театральная люстра качалась. Странно, никто из них не почувствовал даже и слабого толчка…

На следующий день Глеб послал Богину телеграмму: «Задерживаюсь Ташкенте неделю свой счет семейным обстоятельствам» и указал адрес Тишабая.

Девочка-старшеклассница принесла ответ: «Задержись сколько надо тчк крепко жму руку Богин». Тогда многие школьники помогали почте. А возле старых полуразрушенных домов были приклеены записочки с указанием нового адреса их владельцев — для почты и знакомых. Так делали тысячи ташкентцев, чьи дома были разрушены, кому пришлось переехать к друзьям, родственникам, в студенческие общежития и просто к незнакомым людям, с готовностью пустившим к себе «потрясенцев».

Земля продолжала бунтовать. Толчки начинались неожиданно, обычно ночью, когда уставший город засыпал, и шли чередой. Все увеличивалось количество разрушений, все большее число жителей оставалось без крова и переселялось в палатки.

В Ташкенте побывали товарищи Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин. Была создана правительственная комиссия. Все республики выразили готовность прийти на помощь терпящим бедствие.

Первомай начался как обычно: флагами, транспарантами, демонстрацией, проходящей по улицам города. Люди бросили вызов природе. А природа словно осатанела. Начались ливневые дожди. Резко менялась погода, прыгала температура, часто возникали сильные ветры, приносили пыльные бури. Пятого мая поднялся ураган. Скорость ветра достигала временами двадцати девяти метров в секунду. Ветер выворачивал деревья, срывал листовое железо и шифер с крыш домов, уцелевших от землетрясений, скидывал палатки, рвал провода.

Ташкентцы сохраняли мужество. Они работали, учились. Они шутили, смеялись, рассказывали о себе анекдоты, вывешивали плакаты: «Трясемся — не сдаемся», «Меняю дом без удобств в эпицентре…», «Тряхнем стариной». В палаточных городках устанавливался особый ритм жизни. Многие учреждения, покинув аварийные здания, располагались прямо на улицах. На улицы выбрались и столовые. Детские сады заняли парки. В Ташкенте царил порядок — по ночам в тревожной тишине раздавались успокаивающие гулкие шаги дружинников. Город пустел, засыпал рано. Рано, чутко, настороженно.

Люди просыпались и брались за работу. Вставали к станкам, садились за баранку автобуса, принимались разносить телеграммы, продолжающие приходить десятками тысяч, и уже приступали к расчистке разрушенных кварталов.

Восьмого мая, после опубликования Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О неотложных мерах помощи Узбекской ССР по ликвидации последствий землетрясения в городе Ташкенте», Базанов решил дозвониться до Богина. Это было делом непростым, требующим времени и упорства. Он решил попытаться сделать это из Министерства геологии, а заодно повидать своего университетского учителя, ныне заместителя министра, Григория Валериановича Горькового — одного из теоретиков азиатского «золотого пояса».

Больше года они не виделись. Горьковой будто и не постарел, не изменился: сухой, подтянутый, ни грамма лишнего веса. Здание министерства выстояло, хотя по фасаду расползались довольно широкие трещины, а торцовую стену подпирали три толстенных бревна. В кабинете Григория Валериановича в углу осыпалась штукатурка, а стена за его спиной, также во многих местах лишенная штукатурки, выгнулась наподобие паруса, наполненного попутным ветром. Доктор геолого-минералогических наук невозмутимо сидел в министерском кресле, словно подземные духи дали ему расписку, что кабинет его в безопасности.

Они обнялись, и Горьковой рассказал, как не хотел он отпускать Базанова из геологии и сопротивлялся нажиму товарищей из ЦК, да и по сей день жалеет об этом, ибо работы на золото в республике все расширяются. Он и теперь надеется: построит Глеб комбинат и город, забудет про свои дела сердечные окончательно — вернется в геологию, большим трестом руководить.

По поводу землетрясения Горьковой сказал:

— Наибольшие разрушения произошли над очаговой зоной, где сейсмические волны особенно сильны. Эпицентр на малой глубине, толчки имеют сугубо вертикальное направление — вдоль несущих конструкций зданий. Поэтому-то так мало обвалов, так мало жертв. Если к сугубо вертикальному толчку добавится один-два горизонтальных — понятно, что будет? Будет Ашхабад, будет Скопле. Надеемся, этого не произойдет. Очаговая зона пролегла неширокой полосой в северо-западном направлении. Ты не знаком с нашими сейсмиками? Их Уломов — толковый, знающий парень. Он полагает, что повторные толчки — афтершоки — еще будут, а время затишья зависит от прочности горных пород, в которых накапливаются упругие напряжения в очаговой зоне. Так что испытания Ташкента далеко не кончены.

Через Бухару Горьковой сумел дозвониться до Солнечного. Его соединили с Богиным. Еще бы — заместитель министра! Расчет Базанова оказался верен. Он взял трубку — слышимость оказалась отличной, — сказал: