Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 34)

— А мы удивляемся, — сказал насмешливо Иван Олегович, — пошла выпить молока и пропала начальница. Ждем, ждем. Прихожу в столовую, говорят — закрыто. Куда, думаю, девалась?

Глеб оглянулся. Столовая действительно была пуста. Они находились точно на острове — вокруг их столика стояли столы, рогатые перевернутыми стульями. И буфетчица исчезла. И только на кухне слышались еще тихие голоса. Просто никто не посмел попросить парторга Базанова покинуть зал.

Было двадцать минут первого. Засиделись, заговорились и не заметили. Глеб взглянул на Наталью Петровну, она — на него, их взгляды встретились. Они улыбнулись друг другу одними глазами, и кровь прилила к щекам Глеба, хлынула к сердцу и ударила в него.

— Не забывайте нас, приходите, — сказала Морозова, идя за Яновским и оборачиваясь. — Мы вам кое-что покажем.

— Завтра еду на водовод. Вернусь, обязательно зайду сразу же, — пообещал он и добавил: — И насчет зала поговорю с Богиным. Думаю, решим эту проблему.

— Счастливой поездки вам, — сказала она, обернувшись в последний раз уже в дверях.

— До встречи, — Яновский пропустил ее вперед.

— Спасибо. До свидания, — сказал Базанов…

14

Незадолго до Нового года в Солнечном произошло нежданное событие, от которого, как говорили, «еще долго шли по стройке круги».

Началось все с того, что вездесущий Шемякин — к тому времени достаточно утвердивший себя в новой должности начальника материально-технического снабжения — позвонил Богину и в конце обстоятельного и, как всегда, победного своего отчета между прочим доложил, что в городе буза: один прораб срывает сдачу целого объекта.

— Какой объект? — поинтересовался начальник строительства.

— Детсад-ясли, — ответил Шемякин. — Чепуха, конечно, но это и на общем плане скажется: месяц, квартал, год, Степан Иванович. Старались работяги.

— Фамилия прораба?! — гневно перебил Богин: детсад он собирался открывать лично и даже думал уже, какую мебель завезет, какие игрушки и что скажет родителям, которые приведут и принесут своих ребятишек.

— Лысой, — поспешно сказал Шемякин, чувствуя, что шеф разъярен и сейчас кинет трубку.

И Богин действительно кинул трубку: опять Лысой, снова Лысой — будь он неладен, этот базановский протеже, этот бывший урка! Богин хотел ехать сейчас же, немедленно на объект, но вспомнил, что его шофер Низам повез Базанова на Дустлик по каким-то там делам, и рассердился еще больше. Первый детский сад находился под особым контролем начальника стройки, и, хотя его спроектировали еще милешкинцы, типовой проект оказался каким-то образом не совсем типовым, а улучшенным, потому, видно, что вспомнили архитекторы о своих детях, когда вычерчивали и рассчитывали помещения для чужих детей, которым предстояло расти в центре пустыни.

Детсад должен был открыться 30 декабря после торжественного митинга. Сам же Базанов говорил: «Важное политическое мероприятие, Степан. Ничто не привязывает строителей к месту работы так, как хорошие условия, созданные для их детей». И вот, пожалуйста! Еще немного, и он по просьбе Базанова перевел бы Лысого на водовод — слушайся после этого доброхотов!

Разъяренный Богин поспешно прошел коридором управления, милостиво улыбаясь встречным и любезно отвечая на приветствия своих аппаратчиков, сел в первый попавшийся грузовик и приказал везти себя к строящемуся детсаду.

Он выскочил на ходу, пока водитель разворачивался, и сразу увидел Лысого, окруженного строителями. При виде начальника все расступились и смолкли. Богин и Лысой остались как бы одни.

— Ваша фамилия, должность? — Богин не понял даже, зачем он спросил это. Чтобы сдержать рвущийся гнев, наверное.

— Лысой, прораб, — ответил тот.

— Что тут происходит? Доложите!

— Начальником СМУ прислана бригада сантехников. Раньше срока: еще не закончили свою часть работы отделочники. Они на лесах.

— Ну и что?!

— Инструкция по технике безопасности запрещает работу под лесами. Я не могу допустить сантехников, хотя все подготовительные работы для них идут и, надеюсь, все эти неувязки не скажутся на своевременной сдаче объекта.

— Ты надеешься! — Богин хотел выругаться, но опять сдержался. Про себя он уже решил снять этого прораба (будет уволен или переведен в бригадиры, а еще лучше — снова в бульдозеристы), надо во что бы то ни стало провести эту операцию. Богин понимал, что в присутствии большой группы подчиненных обязан быть внешне беспристрастным. Лучше пусть сорвется Лысой, пусть он начнет орать, оправдываться, плакаться — что угодно. Когда двое спорят, тот из них, кто спокоен, — прав. И это закон. И Богин повторил спокойно:

— Ты надеешься? Ты думаешь? А ведь мне наплевать на то, что ты думаешь и на что надеешься! Бригада простаивает, график под угрозой, план, а он, видите ли, философствует!

— Я бы попросил вас называть меня на «вы», — очень тихо, но с явной злой нетерпимостью в голосе сказал Лысой. — Это во-первых. Без этого я не стану с вами разговаривать.

— А если по существу? Не надоело ли тебе тут работать?

— Я не могу позволить кому бы то ни было нарушать правила технической безопасности. Инструкция…

— Инструкции здесь пишу я!

— В этом я сомневаюсь. И пока я здесь прораб…

— А вы здесь больше не прораб. Вы здесь больше не работаете, — Богин дважды подчеркнул это «вы». Он действительно уже успокоился: решение было не только принято, но и высказано. Он ждал лишь, как поведет себя Лысой.

Но тот ничего не возразил, спорить не стал и слова не сказал, а повернулся и пошел прочь.

И тогда Богин, подозвав к себе бригадира сантехников, приказал:

— Можете приступать. Работайте, но осторожней, конечно. А всем интересующимся и сомневающимся отвечайте: начальник строительства лично дал вам такое указание. Ясно?

— Ясно, — как показалось Богину, хмуро ответил бригадир, пряча глаза.

Вот и пойми их! Только что ругались с прорабом из-за монтажа своих клозетных магистралей, «права качали», Шемякину жаловались на простой, его вызвали, а тут и недовольны вроде бы, хотя он и решил вопрос в их пользу. Богин оглянулся: его окружали хмурые, недоумевающие, насупленные лица. Но дело было сделано. Степан Иванович никогда не менял своих решений. Судя по всему, Лысой обижен и будет увольняться. Следовало назначить в СМУ нового прораба — и все. И только на миг припомнился Богину тот зимний буран в пустыне и трактор, подошедший к нему, кошачьи глаза Лысого, разглядевшие под кустиком начальника строительства. Вполне могла колонна и мимо проехать, взять чуть в сторону. Трактор Лысого самым крайним был… Только на миг возникло это видение и — странно! — вызвало у Богина обратную реакцию — не благодарность за спасение, а еще более усилившуюся неприязнь.

Богин повернулся, по привычке ища глазами свой «газик» и долговязого, смуглого Низама, приткнувшегося где-то поблизости с книжкой в руках, но вспомнил, что примчался сюда на попутном грузовике. Грузовик его не стал дожидаться, конечно. Возможно, водитель новый в Солнечном, не знал, кого и привез. А может, знал и смылся. Специально смылся. Он, Богин, ни лица его, ни номера машины не запомнил. А если б запомнил? Уволил вслед за Лысым, другим в назидание? Чепуха! И Лысой этот — подумаешь, фигура! Связался он с ним, как черт с младенцем. Данной ему властью уволил какого-то прораба, который абсолютно прав: техника безопасности категорически запрещает какие-либо работы под лесами. И тут в самый неподходящий момент, казалось, сформировалась мысль — четкая, как теорема Пифагора: все, что произошло тут у него с Лысым, на самом деле было направлено совсем не против Лысого, а против Базанова. И не Лысой, которого он мог не принимать в расчет, даже если бы он и стал начальником СМУ на водоводе, а Глеб Базанов, с которым он не мог не считаться, мешал ему, втягивал в лишние споры и обсуждения ненужных вопросов.

Богин не сказал ничего больше ни строителям, ни сантехникам, которые еще переминались с ноги на ногу и к работе не приступали, а все так же молча и хмуро смотрели на него, и, не попрощавшись, зашагал прочь по разбитой машинами дороге.

…Надежда Витальевна Красная разыскала Базанова по телефону. Сообщила: звонил Богин, приходил в партком прораб Лысой. Между ними, говорят, произошла какая-то сшибка. Ашот Нерсесович дежурит. Глеб ответил, что выезжает немедленно. Появится Лысой, пусть она задержит его любым способом.

Но в парткоме Лысой больше не появлялся. О стычке начальника строительства с прорабом в Солнечном знали уже многие. Надежда Витальевна, часто и глубоко затягиваясь папиросой, рассказала Глебу о случившемся.

Надо же произойти такому в его отсутствие! Только-только стал подниматься человек, уверенность в себе почувствовал, желание свои знания и опыт применить. И скольких сил это Базанову стоило, скольких разговоров! И опять срыв. И опять техника безопасности. Глеб понимал, что уж здесь-то Лысой не уступил бы и самому аллаху, если б тот взялся уговаривать его нарушить инструкцию. Как легко и непростительно небрежно столкнул Богин с дороги не повинного ни в чем человека. Как просто.

Глеб понимал и другое: свершилось непоправимое. Зная характер обоих, был уверен — Богин не изменит своего приказа, да и Лысой не из тех, кто прощает обиды. Наверняка уволился уже. Такой человек без работы не останется. На любой стройке с руками его оторвут. Но ведь каким придет Лысой на новое место? Снова обозленным на всех и самого себя, снова ни во что не верящим, не желающим отвечать ни за кого, кроме себя. Сядет за рычаги бульдозера, в кабину экскаватора, будет понемногу землю перелопачивать, не включая в эту работенку золотую свою голову. А ведь он, Базанов, рассчитывал на назначение Лысого начальником СМУ водовода, он пробил бы это назначение с помощью членов парткома.