Марк Еленин – Добрый деловой человек (страница 36)

А закончил войну Яковлев в пехоте, на Балатоне — венгерском мелководном, но довольно большом озере. Гвардии старшина был ранен в третий раз. И в третий раз награжден медалью «За отвагу». Вот что значит воевать в разных частях! И то, считал, повезло: иные солдатики, прошагав от Москвы до Берлина и Праги и вдосталь навалявшись в полевых госпиталях, бывало, так с одной боевой медалькой и оставались…

Привезли гвардии старшину в медсанбат, под самым Будапештом расположившийся. Худо старшине: ранение опять тяжелое — осколок легкое просадил, — а он, перед тем как на тот свет отправиться, жизненную программу для себя определять вздумал. И загадал: если жив останется, обязательно строителем станет, в шахту ни за что не полезет больше: столько за четыре года разрушил — за всю жизнь не построишь. Это первое. А еще, решил он, — как оклемается, Марию Ивановну Степакову найти обязательно. Мария Степакова пулеметчицей у него во взводе была, год вместе прослужили, и узнал он ее хорошо: одних с ним лет примерно, верный боевой товарищ и женщина замечательная, самостоятельная. Ранило Марию Ивановну еще до Будапешта, увезли в госпиталь, и попрощаться в горячке боя не успели. Где тут прощаться: ее на носилках волокут, ему пулемет подавить приказано!.. Знал только, что смоленская она, а адреса точного не знал. Деревенька ее сгорела дотла, и печных труб не осталось. Какой уж тут адрес? Хотела, по разговорам, в Смоленск к сестре добраться, но не знала, живет ли сестра в городе, оставалась ли там при немцах или уехала куда… Да и ее саму куда повезут на лечение и поправку — тоже не представляла. Страна наша огромная, госпиталей и за Уралом, и в Сибири полно пооткрывали. Завезут эшелоном — а попробуй выберись!..

И все же задание, данное себе, Александр Трофимович выполнил. Как только на ноги встал, демобилизовали его — вещмешок за плечи и в поиск. Два месяца путешествовал, а разыскал, нашел все же свою Марию Ивановну. Поженились они в городе Челябинске и зажили в маленькой комнатушке на улице имени товарища Цвиллинга. Яковлева на знаменитый ленинградский Кировский завод приглашают — любой профессии обещали научить, а он свое жене зудит: должен я строителем стать, слово давал, программа у меня такая на дальнейшее намечена.

— Кому ж ты слово давал, Саня? — озабоченно и с некоторой даже ревностью интересуется Мария Ивановна. — Скажи, если не секрет, конечно.

— Себе, — отвечает.

— Вполне могу освободить тебя от слова этого, чудак ты.

— Так не простое слово, а вроде клятвы. Зарок, понимаешь? Не выполню, себя уважать не вполне смогу. Устраивает тебя такое?

— Нет, не устраивает, — соглашается Мария Ивановна…

И стал Саня Яковлев строителем. Сначала каменщиком, потом и другие профессии освоил. И Мария Ивановна его за компанию тоже курсы штукатуров с отличием окончила.

Оставили они без сожаления комнатенку на улице Цвиллинга и поехали на первую свою стройку. И с тех пор все ездят. И где только не были! И чего только не на-сооружали!

У Александра Трофимовича карта имелась, в балке висела на самом видном месте. Путь он на ней свой отмечал. Красным карандашом — боевые дороги, с запада на восток и с востока на запад. Синим — трудовые, семейные уже маршруты. Эти синие стрелы во все стороны света указывали и аж до Сахалина дотягивались. «Что нам с Машей! — рассуждал Александр Трофимович. — Детей бог не дает. Здоровье еще позволяет, на подъем мы оба легкие. Почему не поездить по стране, новые места не посмотреть, с новыми людьми не познакомиться и себя не показать? Завербовались, о месте узнали, что можно — из книг, что можно — от людей, и айда, поехали!»

Так и прожили супруги Яковлевы больше двух десятков лет после войны. Кочевали со стройки на стройку. Он по приезде сразу в каменщики. Она поначалу в поварихи, пока штукатурам фронта работ не имеется (знаменитые Машины борщи были известны среди строителей по обе стороны Уральского хребта). Но лишь начинали подниматься первые дома и первые сооружения, выходящие из «нулевки», лезли под крышу, бросала повариха котлы и кастрюли и, несмотря на любое противодействие, уговоры и даже массовые выступления общественности, доставала из чемодана свой персональный мастерок и уходила в штукатуры, поближе к своему Сане.

После ашхабадского землетрясения и работы на восстановлении столицы Туркмении осели Яковлевы в Средней Азии: строили шахтерский город Ангрен неподалеку от Ташкента, сооружали Газли — город газовщиков, трудились в Янгиере — центре Голодной степи, в Нуреке — таджикском городе, где было начато возведение самой высокой в мире плотины.

И вот оказались в Солнечном. «Сюда главным образом нас пустыня приманила, — объяснял с охотой Александр Трофимович каждому. — Никогда мы с Машей в стоящей пустыне не работали. С краю — бывало, а в самой сердцевине — не приходилось, так что впервой. Опять же — золото. Очень охота своими глазами посмотреть — когда комбинат пустят, — как это оно потечет, польется. Мне, конечно, объясняли. Но я сам, самолично люблю посмотреть. Как уголь добывают, знаю, сам рубал; как нефть добывают — видел; как газ по трубам гонят — видел; еще разное-всякое видел. Золото теперь посмотреть должен. И тогда — все!..»

Базанов отметил Яковлева еще тогда, в первую зиму стройки, когда он формировал машинно-тракторный поезд. И некоторое время присматривался к этому беспокойному, сухощавому и очень подвижному человеку. Выдвижение его коммунистами в состав парткома поначалу несколько удивило и озадачило Глеба: тогда он еще не составил определенного представления о бригадире строителей. И укорил себя, когда увидел, что коммунисты четкое представление о нем уже имели, доверяли Яковлеву полностью и единодушно проголосовали за то, чтобы он, рабочий человек, участвовал в решении самых важных вопросов огромной стройки… Позднее, уже часто сталкиваясь с Александром Трофимовичем, слушая его выступления на парткоме и различных собраниях и беседуя с ним, Глеб понял, в чем сила характера солдата, ставшего убежденным строителем: Яковлев — добрый и умный человек, у него обостренное чувство справедливости. Несправедливость Яковлев не прощал никому — ни аллаху, ни черту, ни самому Богину. Таким ведь стремился быть и сам Базанов.

— Ну, так расскажи, Александр Трофимович, — попросил Глеб, — где поймал ты Лысого?

— Как пошел слух по городу, я, признаться вам, обедал. Бросил кефир свой и бегом. Думаю, вдруг захвачу, вмешаюсь, может, и помогу чем Лысому. Только опоздал. Ронжин — рассказчик этот завзятый, бригадир отделочников — меня, правда, проинформировал: не стерпел, говорит, Лысой наш, увольняется, нет силы его задержать. («А мне Ронжин этот не так сказал, не хотел давать, видно, правильной оценки», — мелькнула мысль у Глеба.) Я к Мостовому, естественно. Но и там не захватил Лысого. Все! Дело сделано, да как быстро, Глеб Семенович, дорогой ты мой! Так быстро, так быстро, что и на Мостового не похоже.

— И я тем же маршрутом двигался, Александр Трофимович, да тоже без толку.

— Точно, — кивнул Яковлев. — Ты небось еще куда, а я прямиком к Любочке Бирюлиной. К ней-то, думаю, придет. Обязательно придет попрощаться.

— А кто эта Бирюлина? — удивился Глеб.

— Любочки не знаешь? Из центральной лаборатории стройматериалов. Ну!.. На ноябрьском вечере они вместе сидели, а мы с Машей — напротив. Маша мне твердила все: «Вот бы поженить их, поженить! Смотри, как подходят они друг другу». Я и присмотрелся, да и точно: вижу, интерес друг к дружке явный имеют. Оба, конечно, не первой молодости и, сказать по правде, красоты не первой… Но ведь и не с лица воду пьем… Побег я, одним словом, в лабораторию. А он, черт косоплечий, уже оттудова. Тут я его и прихватил: «Чего бежишь, аль напугали, Василь Васильевич?» — «Ты, говорит, Трофимыч, не придуривайся, вижу, все знаешь». — «Знаю, а что?» — «А то, говорит, что тесно мне теперь с Богиным на одной стройке. И он меня всюду достанет, да и я, не ровен час, что сотворю. Так уж лучше уехать от греха подальше». — «Шутишь?» — «Шучу, конечно. Но и ты не болтай зря языком: разве есть у тебя сила с Богиным потягаться и приказ его изменить? То-то!» Я ему про партком да про правоту его чисто производственную. Не дадим, мол, в обиду рабочего человека, а он свое дудит: «Не работать мне с Богиным. Не хочу жизнь опять уродовать: все одно подловит он меня на чем-нибудь. Строительное дело такое, — пара пустяков! — сам ведь строитель». Я свою принципиальность поднимаю и к его принципиальности взываю, упрекаю в трусости. А он: «Брось, Трофимыч, лекции читать! Один человек из всех вас и мог что сделать — Базанов. Но не хочу я и его в это дело втягивать, здоровье его жалею, понял?» И все. Он твое здоровье жалеет, а ты и впрямь полеживаешь, прости за грубое слово, — закончил Яковлев и, понуро посмотрев на парторга, добавил: — Ну, теперь-то чего? Уехал! Я проверял.

— Куда?

— Этого вот никому не сказал. Я его и так и сяк, а он ни в какую. Последний свой козырь в игру я пустил: а Любочка, мол, как же? Тоже бросаешь? Ощерился, черт косоплечий: «Твоя забота?! Что значит бросаешь, когда у нас и не было ничего? Поговорили и разошлись». — «Так и поверил я, — отвечаю. — Чего ж к ней побежал?» — «Четвертак должен был, отдать пошел — всего и делов. И не ходи за мной, Трофимыч, я не девица, а ты мне не сват. Попрощаемся как положено, и привет! Давай пять!» — засмеялся и так сжал мне руку, черт, что я, товарищ Базанов, чуть из штанов не выскочил, право слово.