Марк Беленский – Магазинчик грехов (страница 6)

В какой-то момент, после того как оставшиеся жители покинули здание, но до того как Господин Какискряг начал отстаивать права обсерватории в Суде, он решил переехать сюда окончательно. Взяв все вещи, которые тогда у него были (а их, кстати, было очень мало), Господин Какискряг обосновался в обсерватории, раздобыв себе в магазинчике «Из рук в руки» плиту, кровать, столик, ну а также туалет, душевую и вешалку для пиджака. Сначала все вокруг смотрели на него как на сумасшедшего. Но через какое-то время, когда Господин Какискряг смог сам установить себе душевую и туалет, подсоединить электрическую плиту и даже усовершенствовать систему открывания двери, остальные успокоились и уже через месяц забыли о нём, как забывают о любом нашумевшем, но незначительном событии.

Вот и сегодня, в эту грозовую ночь, Господин Какискряг сел у стола и смотрел в окно. Стены за его спиной были забиты хламом, который в своей сути содержал ряд полезных вещей, но которые вместе выглядели лишь как груда барахла, если не сказать мусора. Перед ним на столе стояла лампа с горящим внутри фитилём. Кстати, я забыл сказать тебе, дорогой читатель, что наш старичок не только провёл электричество, но и ещё всегда любил его экономить. Экономия вообще была страстью Господина Какискряга. Но не будем на этом задерживаться, а лучше посмотрим, что же было дальше.

Господин Какискряг отпил еле тёплый чай. Его взгляд был направлен прямо в сторону, откуда была видна приближающаяся гроза. Дождь уже бил по круглому окошку в стене обсерватории, но сил этих было всё ещё недостаточно, чтобы его открыть. Да и Какискряг не волновался: если что – он бы сразу починил окно и сделал его ещё лучше и надёжнее. Но всё это было неважно в такую тихую и печальную минуту. Мысли переполняли Господина Какискряга. Он смотрел в окно и лишь иногда приподнимался со стула, чтобы увидеть проезжающую по тёмной улице одинокую машину.

– А… – скривился он, – опять разъезжают по ночам. Спать, что ли, не привыкли? – задал он вопрос себе, зная, что никто всё равно ему не ответит.

– Дураки вокруг одни какие-то… – он опять отхлебнул чаю. – Дураки и дороги. Что ни дураки, то с какой-то дороги, а что ни дороги, то на них и дураки найдутся, – не успокаивался Господин Какискряг и всё смотрел в темноту, эту ночную, чуждую, грязную и противную, что хоть глаза закрывай, а дрожь да пробьёт.

Но было, читатель, в этом брюзгливом, неприязненном тоне что-то пустое и очень грустное. Была какая-то правда в этих словах, но так далека она была для ума нашего персонажа, что он никак не мог думать о ней, кроме как в определённые минуты, сидя на кровати и держа в руках самое дорогое, что только у него могло быть из всех вещей. Была эта правда и в возрасте, и в облике персонажа нашего, да только никто этой правды не видел и даже не думал наблюдать. Все как-то проходили мимо несчастного Господина Какискряга и даже ни разу не подумали: а почему же он грустит? Что же такое обуяло его старческий ум? Что погружало его в эту холодную пучину мыслей, столь отдалённую от всего земного и понятного? Что же могло отвлекать Господина Какискряга от всего хлама, дома собравшегося? От людей глупых и недалёких, на которых он всё же был вынужден обращать внимание? От всех тех невзгод, что приходят с возрастом к каждому, начиная от пенсий невеликих, заканчивая болью в суставе невыносимой? А ведь что-то в нём было…

Было это «что-то» сильным настолько, что даже сам Господин Какискряг не был в силах тягаться с такой мукой и, чтобы хоть немного отвлечься от этой мысли, чтобы хоть секунду побыть в чём-то бездумном и спокойном, чтобы отвлечься, он встал из-за стола. Встал и вновь оказался в статичном положении, вновь начал думать и снова решил что-то сделать. Но так как делать ничего не надо было, то он начал ходить по обсерватории и отсчитывать шаги. Как набат перед Судным днём были эти шаги для него, пусть даже сам Господин Какискряг этого и не знал. Чувство тревоги вдруг охватило нашего персонажа, и он даже остановился на несколько секунд и снова глядел в окошко. Гроза, как смерч, приближалась, и даже дождь уже стал пробиваться в окно с порывами ветра. Окно трясло, да так, что даже из углов вылетали капли. Но не это было важно для Господина Какискряга, не то, что дураки наполняют дороги, да и не то, что шаги его были последними. Было это что-то другое…

Оно было так прекрасно и тепло, как детское счастье в своей простоте и искренности. Как вдохновение, что приходит к художнику и которое тот не может скрыть в своих светящихся глазах. Это нежное, словно лепесток сакуры, и в то же время доброе, как дружеская улыбка, оно-то и приходило в голову, впитывалось в мысли Господина Какискряга ещё за чашкой чая.

Гроза уже подошла совсем близко, и казалось, она вот-вот отворит окно. Совершенно отстранившись от всего вокруг, Господин Какискряг подошёл к сохнущему на вешалке пиджаку и, достав оттуда свою порцию Зависти, подошёл к столику, что стоял рядом с кроватью. Он сел на неё, я бы даже сказал, рухнул, как если бы вернулся после нескольких часов беспрестанной работы. Столик, весь покрытый пылью, был пуст. Ничего не стояло на нём, кроме маленькой фотографии размером с ладонь. Её-то Господин Какискряг и взял в руки, а затем опустил между ног и ещё долгое время смотрел, ничего не говоря и даже не думая. Он только любовался ею: её узорчатой рамочкой, сделанной из дерева специально под стать фотографии. Любовался он и красотой, и качеством, с которым была она распечатана, а главное – той прекрасной женщиной, которая смотрела прямо на Какискряга и улыбалась своей нежной и живой улыбкой.

«Дорогая! Ты просто великолепна на этой фотографии! Смотри», – всплыло воспоминание, как вспышка, в голове Какискряга. Как сейчас он видел себя ещё молодым и полным сил, подбегающим к такой же прекрасной и жизнерадостной женщине, которая всё это время ему позировала.

– Правда? – она слегка нагнулась, чтобы посмотреть.

– Прямо как живая! – подбежал Господин Какискряг, чтобы показать, что получилось. – А после обработки выйдет ещё лучше.

На чёрно-белую фотографию упала капля, но не дождя, как можно было подумать изначально. Капля эта была слезинкой, которая скатилась быстрее всех остальных по лицу Господина Какискряга. Но через несколько секунд скатилась уже другая и упала прямо на уголок фотографии, где блестела чёрная ленточка.

– Скажите, доктор, она поправится? – вспыхнуло, как молния, воспоминание. – Ей ещё можно помочь?! – Господин Какискряг схватил врача за руку, словно тот, подобно Богу, мог в сию же минуту спасти её, словно все эти мольбы хоть как-то облегчали ему работу, особенно когда таких посетителей было много.

Но как бы это ни надоедало уставшему от работы врачу, Господина Какискряга это поведение не оставляло:

– Нужны деньги?! Я найду! Сколько нужно? Вы скажите, я сразу же! Сразу! – опять ухватился Какискряг за руки врача, но на этот раз врач их отдёрнул, а перед уходом только сказал сухо:

– Мы сделаем всё возможное, господин. Большего обещать не можем.

С этими словами врач удалился, а Господин Какискряг – уставший, с синяками под глазами, с покрасневшими от слёз веками – стоял посреди коридора больницы совсем один, и только отдаляющийся врач нарушал наполнявшую коридор тишину.

Тут Господин Какискряг закрыл своей иссохшейся тоненькой ручкой фотографию, чтобы хоть мгновение не вспоминать о ней. Но память не знает пощады, и вновь всплыла сцена в голове, но совершенно бессловесная: он отрывает свою руку от холодной белой женской руки, вид на прекрасную обрывается чёрной крышкой гроба, которую кладут трое мужчин. Кто-то что-то сказал на фоне, а кто-то зашептался, но всё это другое, глупое какое-то и дурацкое по сущности своей. Господин Какискряг шёл за гробом и, не поднимая головы, думал о чём-то обрывочном и самому ему непонятном. Он простился с умершей, стоя у ямы, которую только начали засыпать всё те же мужики. Тут кто-то проехал мимо и сильно засигналил другому, чем вызвал сильный испуг у Какискряга, что он даже вздрогнул:

– Дураки чёртовы! – выругался себе под нос Господин Какискряг. – Дураки и дороги!

Не в силах больше держать руку навесу, Господин Какискряг убрал её с фотографии и вновь посмотрел на женщину в белом, так хорошо сидевшем на ней платье:

– О, Клавдия, – Господин Какискряг провёл большим пальцем по фотографии, где была изображена щёчка. – как долго Бога я прошу, чтобы мы снова были вместе…

И снова силы покинули его, и в голове вспыхнула череда картин, крайне престранных, но настолько привычных и бытовых для самого Господина Какискряга, что они показались ему незначительными и уже через минуту забылись. Мы же, дорогой читатель, заглянем в парочку из них:

"Комната, где он спал с Клавдией. Непреодолимая злость. Разбросанные повсюду вещи. Господин Какискряг встаёт из-под кровати, чтобы сложить последние самые нужные ему мелочи в чемодан. Смерть кажется безумием, бессмыслицей в его глазах. Он идёт по улице к обсерватории, где раньше работал, но уже не показывался месяца три. Все вокруг рады снова видеть его, но он никого не замечает. "Лучший ученый-исследователь года" – вручённая грамота висит на стене обсерватории до сих пор. Господин Какискряг думает о более важном, пусть и не понимает, о чём же конкретно думать. Волосы седеют, но лицо ещё молодо. Первые глубокие морщины. Две коробки вещей у стены. Первая дырка в пиджаке. Серый пасмурный город. Седина покрывает всю голову. Последние три человека, жившие здесь, умерли. Суд. Починенный холодильник. Дороги. Дураки. Опять дороги. Диван у мусорки. Фотография Клавдии опять чистая и незапылённая. Молния. Нерабочая микроволновка. Автоматическая дверь. Фотография. Молния. Душевая. Фотография. Туалет. Победа в суде. Молния. Первое посещение Магазинчика грехов. Испуг от взгляда в зеркало. Молния. Оторванный рукав пиджака. Пришитый рукав пиджака. Молния. Молния. И снова молния".