Марк Беленский – Магазинчик грехов (страница 5)

– Вы просто не знаете, как много я могу! Я раздавал почту тем, кто не мог достать до ящичков. Я быстро бегаю, – оббежал он Мистера Баббингтона, – а ещё я собирал яблоки, за что Мадам Фифтифлюкс меня хвалила и угощала шарлоткой! – Мистер Баббингтон про себя удивился, ибо искренне не верил, что Мадам Фифтифлюкс может кого-то хвалить и уж тем более угощать шарлоткой.

– Я могу быть очень полезным! Мне очень нужно…

– Нет! – наотрез отказался Мистер Баббингтон и даже остановился, а вместе с ним остановился и Моти. – Маленьким мальчикам, как вы, нельзя покупать грехи. Вы же так молоды!

– Но…

– Нет и точка, молодой человек! Не обращайтесь ко мне с такими просьбами, – вновь пошёл Мистер Баббингтон и договорил, не поворачиваясь, – и не идите за мной!

– Но мне очень нужно… – говорил себе под нос Моти, когда Мистер Баббингтон отошёл достаточно далеко, чтобы не услышать его слов.

В какой-то момент Моти даже подумал вновь догнать продавца грехов и опять попытаться его убедить в том, чтобы он продал ему хотя бы толику Зависти. На его лице опять проснулась улыбка, и, кажется, даже хохолок стал более пружинистым от этой идеи. Но как всегда бывает: как за второй надеждой следует разочарование, так и настроение Моти Блэкинтоша стало угрюмым и мрачным, как тёмные тучи в ночном небе.

Капли начали просыпаться, как крупа, и окрашивать тёмными пятнами подсохшие дороги в центре города N. Моти резким движением натянул капюшон на голову и пошёл в противоположную сторону, иногда встречая на пути камушки и начиная их пинать то ли от злости, то ли от обиды, то ли из-за того и другого одновременно.

– Вот если бы этот старик дал мне хотя бы флакончик, – не успокаивался Моти, – да я бы! Я бы!.. – он посмотрел на ночное небо своими горящими идеей глазами. – Я бы такое смог сделать! Чего никто бы до меня не сделал!

На пешеходной дорожке показался бездомный старик в серой восьмиклинке, чёрной ободранной жилетке не по его размеру и ультрамариновых джинсах с сигаретой во рту:

– Чё смотришь, мелкий! Пшёл отсюда! – махнул рукой старик так, что Моти аж отпрыгнул, как бы тот его не ударил. – Понаразойдутся бездомыши… – харкнул прямо на дорогу в довершение старик, тем самым поставив точку в своей речи.

– Вот если бы я не был таким стеснительным, – опять забубнил под нос Моти, – да я бы такие ему правила по этикету устроил!

На горизонте мелькнула молния, но, несмотря на дождь, она была ещё достаточно далеко, чтобы не было слышно грома. А Моти всё продолжал идти по улице, думая о том, как всё несправедливо в этом мире. Кого только он не обвинял в этом: и взрослых, которые не разрешали ему покупать что-либо, и наглых стариков, и прохожих, которые озирались, смотря на его неопрятный вид, и красивых актрис, которые мелькали на рекламных плакатах автобусов и зданий, и управляющих метро, которые наедали себе животы больше, чем вставали из-за дежурных мест, и на алчных представителей власти, что всегда умели вовремя копеечку из бюджета города взять, но обратно положить забывали.

Короче, злился Моти на всех. Злился даже на тех, на кого, казалось бы, злиться ему не за что. Он даже придумал песенку, которую напевал под грустный и лишь местами преисполненный надеждой мотив:

Слово скажи и тебя обсмеют,

Хочешь прыгнуть с окна? – так тебя подтолкнут,

Подтолкнут, подтолкнут.

Будь одинок, ведь и лучше оно,

Ведь и так всем плевать —

Всем равно! всё равно, всем равно!

Всё ещё поникший шёл по улице Моти и даже не заметил, как вокруг него собрались злые подростки и начали обсмеивать его за всё, за что не попадя: за то что он мелкий возрастом, за то что ростом не удался, за то, что выглядит как бездомыш, да и просто за то, что идёт по улице. Под конец они начали расталкивать его, но видя, что он упал в лужу и не поднимает глаз, а только продолжает напевать себе под нос, посмеялись с него и ушли.

Дело нет до тебя,

Здесь нет «Мы», есть лишь «Я».

Это Город Грехов —

Здесь сильнее лишь тот,

Кто грехами себя возведёт, возведёт, возведёт!

– Нет, это ты мне должен! – вели спор два толстяка, держа по манетке в руке.

– Да говорю же тебе – ты!

– Нет, ты!

– Нет, ты!

Моти искоса посмотрел на них из-под капюшона и, увидев, как они начинают толкать друг друга, пошёл дальше:

Чтобы город спасать,

Надо всех сильней стать,

Надо…

Тут он захотел продолжить песню, но сам не знал: что же надо для того, чтобы спасти город? Да если бы Моти мог продолжить песню, то он бы и не подходил к Мистеру Баббингтону, не высматривал уже как третий день, какие зелья есть в Магазинчике грехов, не пытался помогать другим, как Мадам Фифтифлюкс, которая, напротив присущему ей гневу, могла и поблагодарить. Что же говорить об идее, с которой он так хотел завладеть хоть капелькой греха…

Казалось иногда, что даже голуби в городе N дрались между собой за каждую крошку, не уступая своим весом собачке госпожи Гранд и, более того, пребывая в уже сытом расположении. Именно их и увидел Моти перед собой, когда уже подходил к месту, которое называл своим «домом». Дождь усилился, и рыжеволосый ушастый мальчик побежал к большой коробке, прикрытой сверху найденным где-то шифером. Она стояла в маленьком переулке, переполненном мусорками и всяким хламом. Собственно, на передней стенке этой большой коробки и было написано «Дом», что очень точно говорило о её предназначении. А перед вырезанным самостоятельно проходом красовался потрёпанный коврик с надписью «Добро пожаловать!», который уже давно в городе N вышел из моды и уже давно не был ни у кого из жителей.

Зато в городе N появился новый тренд, дорогой читатель! Вместо двух скучных лапок, которые часто рисуют на ковриках перед входом, на ковриках города N изображали череп с перекрещенными косточками, как на пиратском флаге, и такими же словами: «Добро пожаловать!». Ну разве не умный ход?! Как по мне – идеальный намёк для незваных гостей… а точнее для любых гостей в городе N.

Дождь превратился в ливень, и от грозы, пусть всё ещё вдалеке, но уже слышался гром. Если бы кто-нибудь по случайности или по ошибке купил бы у Мистера Баббингтона любознательность, то увидел бы, как в этот момент молния освещает своей вспышкой всю округу. Эта неудачная покупка обратила бы его взор на фиолетовые тучи, что в мерцании окрашивались в розовые, белые, синие и голубые цвета. Увидел бы, как птицы, спрятавшись между веток деревьев, выглядывают своими маленькими клювиками и, боясь грозы, тем не менее смотрят на неё и восхищаются красотой, пастозностью, силой и предвестием свежего и прекрасного утра. И если бы Мистер Баббингтон допустил такую оплошность, то, может быть, (упаси же чёрт!) даже потерял бы клиента! Ведь любознательные несчастий не видают, а значит, и грехи покупать не станут!

Что же до Моти – он зажёг свечку, что стояла на блюдце в углу, и, подойдя к маленькой электрической печке, которую зажигал от найденного в хламе электрогенератора, поставил на неё кастрюльку с набранной от дождя водой и высыпал туда собранные в кубик макароны.

«О чём думал тот, кто выбросил этот электрогенератор? – не переставал восхищаться своей недавней находкой Моти. – Ему ведь нужно было заменить всего один перегоревший проводок!»

И правда, видимо, кто-то очень ленивый сделал это, не подумав. Но это и не важно. Важно лишь, что сам Моти ленивым никогда не был, и, думаю, что ты, дорогой читатель, уже это понял. Коробка для жизни – самое малое, что мог делать Моти своими руками. Сколько он себя помнил, всегда у него что-то получалось создавать: то рисунок нарисует, то из бруска скульптурку сделает, то из найденных деталей фонарик склеит, то украдёт краску и вымажет свой дом-коробку в цвета радуги. Цвета эти, конечно, сильно выбивались на фоне серых домов, поэтому никому не нравились, а если кто-то и терпел, то остальные даже злились, что все эти цвета радужные не должны уродовать прекрасные серые высотки города N.

Так и оставался Моти наедине с собой, думая, что же он будет делать дальше. Ливень усилился, и своими потоками капель загромождал вид на старое, почти заброшенное здание. Оно всё, такое же серое и тёмное от дождя, было пустым и безлюдным. Давно уже о нём никто не думал, да и не жил, кроме одного человека…

Господин Какискряг жил в старой обсерватории, которая находилась в центре города N и на которую можно было посмотреть с любого места, да и на любое место можно было бы посмотреть с неё. Старое здание было построено специально для обсерватории и напоминало собой большую вертикальную коробку с куполом наверху. Несмотря на опустевшие со временем этажи, в которых когда-то жили и работали люди, сейчас эта обсерватория была пуста. Лишь Господин Какискряг, уже давно победивший Суд, который хотел её снести, остался жить в этой заброшенной многоэтажке. Именно в куполе наверху и жил Господин Какискряг, и, если бы у него не было привычки собирать всякое барахло и складывать вдоль стен, может быть, он до сих пор мог бы наблюдать за прекрасным пейзажем, который открывался со всех сторон, стоило только нажать на кнопку и открыть крышу.

Несмотря на то что крышу он никогда не открывал и на пейзажи не смотрел, по какой-то неведомой для себя причине это место значило для Господина Какискряга очень много. Что-то заставляло его всё время возвращаться сюда ещё тогда, когда он был молод, но обсерватория уже перестала работать. Возвращался он и когда здесь осталось жить в соседнем подъезде всего три человека, а это уже, дорогой читатель, лет через десять, не меньше. И если бы в обсерватории был фотограф, который беспрестанно фотографировал Господина Какискряга каждый раз, когда тот приходил сюда, то этот фотограф смог бы сложить целый альбом жизни старика, где, словно по кадрам, видно, как он сидит, смотрит в окно в одном и том же положении и почти не меняется. Только волосы с каждым кадром становятся всё седее и седее, свежие и наполненные жизнью черты лица – обветшалыми и наполненными какой-то непонятной для остальных грустью. Уголки рта опускались, образуя дугу, словно радугу, но только наполненную печалью и усталостью. Даже пиджак, так хорошо сидевший на нём в молодости, стал изнашиваться, и к моменту, когда Господин Какискряг стал полноправно называться «стариком», был уже весь потрёпан и изношен до дыр.