Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 25)
— Панда, — с улыбкой потряс мне руку тот, кто только что обнимал Еву. — Охеренная музыка, да?
— Пурген, — выкрикнул второй, сдувая с глаз косую челку.
Сразу после рукопожатия Пурген и Панда принялись трясти головами в такт музыке, а я стал рассматривать гараж, повторяя себе, что все будет нормально. Эта мысль скакала в голове туда-сюда. Мысль была в припадке.
Черная установка Аарона стояла в левом углу на небольшой бетонной возвышенности. Все стены гаража и даже потолок были расписаны граффити и заклеены постерами с афишами выступлений годичной давности. Гитаристы жались к барабанной установке, к гитаристам жался вокалист: места было мало. Над лавкой, на которой мы сидели, были прибиты несколько длинных полок. На них — какие-то пластинки, жестяные банки, колесики от скейта, гаечные ключи, треснувшие ударные тарелки. В правом углу стояло большое мягкое кресло.
Я так внимательно следил за быстрым перебором струн гитаристом, так вышибали из меня дух барабанные финты Аарона, что не заметил, как куда-то отлетел. Гараж вдруг начал казаться теплым и безопасным, а все незнакомые мне парни стали новыми Никами. От нервяка осталась только приятная усталость в мышцах. Я чувствовал себя марафонцем, первым прибежавшим к финишу и рухнувшим счастливым на резиновую дорожку.
Парни прервались на пару минут, чтобы перенастроить гитары в другую тональность. Я повернулся к Еве: хотел так много сказать ей о счастье, но слов не нашлось. Поэтому я просто смотрел на нее, широченно улыбаясь, а она вторила моей улыбке. Я отчаянно запоминал, как много в этот момент в ее глазах было озорства и Бога.
Гитара жалостливо затянула печальную повесть. Вокалист хрипло запел о растоптанной любви. Текст песни не находил во мне отклика, я понимал, что не стал бы слушать ее по радио. Но сейчас, когда все это звучало вживую, эта музыка была лучшим, что когда-либо играл человек.
— И я отпускаю тебя, — хрипотца сменилась высокими нотами. — Отпускаю тебя.
Вокалист даже глаза закрыл, полностью отдаваясь испол-нению.
Я чувствовал тесную связь с этими людьми. Музыка в их жизни, как и в моей, была важнейшей составляющей.
Я ощутил себя ребенком, который, испугавшись темноты, закрыл глаза ладонями. И вдруг через щели между его пальцев начал пробиваться солнечный свет.
* * *
Репетиция завершилась через пять песен. Аарон прошел мимо меня и обнял Еву, поднявшуюся с лавки ему навстречу. Атмосфера безопасности начала рассеиваться, растаяла в воздухе вместе с последними аккордами. Незнакомые мне музыканты покинули «сцену», один за другим пожали мне руку и представились. Я никого из них не запомнил.
— А чего новую не сыграли? — спросил Панда, доставая из-под лавки две упаковки пива Bud.
В каждой упаковке было по четыре банки.
— Надо над текстом поработать, — ответил вокалист, открывая пиво. — Я думаю, это будет стопроцентный хит.
Разговор под пиво начался шумный, наперебой. Собравшиеся бросались шуточками, смысла которых я не понимал, хохотали, говорили о незнакомых мне людях. Никто не обращал на меня никакого внимания, я же — пристально вглядывался в их лица. Бас-гитарист был бородатым, как крестьянский мужик, Пурген без конца сдувал с глаз непослушную челку, у вокалиста сильно выступали вперед зубы. Аарон, казалось, старался игнорировать мое существование сильнее всех прочих. Он, как и на прошлой неделе, снова был одет во все черное.
Ева перетянула все внимание компании на себя рассказом об общем знакомом. Я вытаращил глаза, увидев дымящуюся сигарету в ее пальцах. Заметив мой взгляд, Ева предложила мне затянуться. Я помотал головой.
— Так, а ты что хотел? — резко спросил Аарон у меня, когда Ева закончила рассказывать.
От неожиданности я весь вытянулся и застучал кончиками пальцев по бедру.
— Я хотел… Хотел сыграть с тобой.
— По-моему, я еще в тот раз сказал тебе, что это не вариант, — отрубил Аарон.
У меня не было аргументов.
— Ты ведь даже не послушал, — вступилась за меня Ева. — У Салема крутой материал.
— А на чем ты собрался играть? — не унимался Аарон, пока мысленно я проклинал всю эту затею. — Не вижу гитары.
— Пусть мою возьмет, — неожиданно сказал гитарист, чьего имени я не запомнил.
Он подмигнул мне и отошел, чтобы подключить гитару к усилителю. Все смотрели на меня с любопытством. Я встретился глазами с Евой. Она кивнула и ободряюще мне улыбнулась.
— На, — гитарист протянул мне инструмент.
Я принял гитару из его рук. Она зафонила, а меня заколотило в лихорадке. Я знал, что все это видят, но ничего не мог с собой сделать.
— Да расслабься, — рассмеялся безымянный музыкант, хлопнув меня по плечу. — Все свои.
— Я никогда не…
— Пой в микрофон, — он дал мне очевидную подсказку и сел к остальным.
Я взглянул на серебристую микрофонную стойку, готовясь от волнения выблевать бешено стучащее сердце. Я даже увидел, как оно, большое и бордовое, лежит на полу и трепыхается, как рыба на берегу.
Чтобы потянуть время, я как можно медленнее регулировал стойку под свой рост, потом долго возился с ремнем через плечо, удерживающим гитару на весу. Когда я провел по открытым струнам, звук, приумноженный усилителем, пронзил меня насквозь.
Как же громко.
— Ну! — нетерпеливо крикнул Аарон, открывая новую банку пива. — Мы все тут затаили дыхание!
Я мельком взглянул на Еву, она все так же улыбалась. Сейчас ее улыбка стала невыносимой. Я встал у микрофона так, чтобы оказаться боком ко всем. Чтобы не видеть их лиц, чтобы скрыть свое лицо. Хотелось забыть все песни и каждый аккорд, но я помнил все. Хотелось никогда больше не писать музыку.
Я думал начать с «Рассветов», но пальцы, словно живя собственной жизнью, поставили аккорд для вступления «МЦМ». Специально прокашлявшись в микрофон, я не узнал звука собственного голоса.
Я начал играть, не сводя глаз с грифа. Даже моргнуть не мог от волнения. Моя музыка впервые звучала так громко… Чудовищно громко. Я пялился на свои пальцы, зажимающие тонкие струны, — ими точно управлял кто-то другой. Кто-то взял мое тело под контроль, пока я старался не заскулить от страха.
Еще один аккорд, и нужно было начать петь. Я закрыл глаза, чтобы тот, кто управлял моими руками, запел вместо меня:
— Кто-то просто взял и стер завесу (чей это голос?!), поменял весь мир и подменил людей. Меня обмотали целлофановым пакетом, не страшно и просто, впереди много дней.
Желудок и конечности налились свинцом, я вообще не чувствовал рук, которые исправно играли нужную мелодию.
— Пелена в глазах — я романтично грешен, все мои враги превратились в друзей…
В голове звучал чей-то голос. Звучал еще громче, чем тот, что вырывался из колонок. Пел со мной в унисон, словно пытаясь приободрить. На каких задворках и в какой шкатулке Пандоры я прятал этот голос? В сознании он звучал просто потрясающе. Мне оставалось только равняться на него.
— Каждый раз, когда я смотрю в отражение, вокруг меня лишь мой целлофановый мир.
Петь вдвоем было намного проще. Как идти по снегу вслед за кем-то сильным, прокладывающим дорогу. Глаза я по-прежнему не смел открыть, боясь столкнуться взглядом с Евой.
Я оборвал песню сразу после припева, следовавшего за вторым куплетом, не отыгрывая финальные аккорды. Гитара замолчала и начала фонить. Помощник в голове замолчал вместе со мной, оставив после себя звон в ушах.
— А еще что-нибудь сыграй! — крикнул кто-то из безымянных музыкантов.
Я дернулся и еще больше отвернулся от «зрителей». Сразу же поставил аккорды для «Рассветов» и заиграл, лишь бы не слышать других восклицаний. Слишком боясь осуждения, слишком боясь увидеть насмешку в ЕЕ глазах.
— Я — контролирую настроение. Ты будешь одна. Я буду рядом. Я стану твоим исключением, каждым случайно брошенным взглядом.
Голос-помощник среагировал мгновенно, мы снова пели вместе. Все мое тело по-прежнему оставалось тяжелым от волнения и шока, но с каждой спетой строчкой в груди разливалась теплота, словно от слов благодарности. От ПОТОКА благодарности. Что это такое?
— Я — на тебя не похож ни капли, ты — моя точная копия…
Ко второму куплету теплота стала жаром, захватившим все мое тело. Я натуральным образом горел вместе с «Рассветами», я был уверен: оборви я песню — и пожар тут же закончится. Мне не хотелось гаснуть. Я находил в этом пекле необъяснимое и опьяняющее удовольствие.
— Я — не нашел в людях правды и ловлю попутку до одиночества…
— Здесь нет места для точки, ведь ты — вместе, я — отдельно…
— Я всегда думаю ночью, а днем контролирую настроение…
Я пел концовку даже не от души, а от пожарища. Раскрой мне сейчас грудную клетку — и огонь переметнулся бы на гараж, на город, на весь мир, а вместо рева пламени звучали бы мои песни.