Марк Алонский – Минута до Бруклина (страница 26)
Когда я закончил, чья-то рука опустилась на мое плечо. Я распахнул глаза, повернулся и увидел парня, одолжившего мне гитару. Его восторженное лицо и осознание произошедшего ударили мне по мозгам.
— Это охренительно! Аарон говорит, ты на самом старте сейчас? Старик, я пророчу тебе взлет на каждом фесте. Я знаю, о чем говорю, у Дастина, — он указал на себя, вот как его звали, — глаз наметан на такие вещи!.. Ты сыграешь еще?
Оставалось еще «Море», но я помотал головой и отдал гитару Дастину. Повернулся в сторону лавки.
Вокалист восторженно и даже с ноткой ревности в голосе сказал, что пою я «не ахти как, конечно, но тут главное другое». Панда и Пурген уважительно качали головами и одобрительно матерились, кто во что горазд. Басист сказал, что «работы над материалом еще много, это надо помнить, было круто, но очень сыро». Молчали только Аарон и Ева.
Пренебрежительное выражение лица барабанщика стало чуть менее пренебрежительным. Казалось, что он задумался.
Я посмотрел на Еву. Она тоже смотрела на меня, прищурив глаза и нахмурив брови. Я почувствовал себя голым под таким взглядом.
— Ева, — имя вырвалось из меня само, и все тут же умолкли. — Как тебе?
Голос дрожал, я блеял, как овца.
— Очень, — после недолгой паузы ответила она одним словом, все так же буравя меня взглядом.
— Очень-очень! — повторил за ней Пурген, смахивая челку.
* * *
Конечно, Аарон не согласился поработать со мной.
Ева сказала, что мы «прожмем» его через пару встреч. Сказала, что знает его давно, и он просто хочет, чтобы за ним побегали, такой вот заскок.
Ева отказалась идти пешком в обратную сторону, поэтому мы шли от гаража к автобусной остановке. Деньги на проезд за это время у меня, конечно, не появились.
— Каково тебе — быть единственной девчонкой в компании?
— С чего ты взял, что я единственная? Сегодня просто было мало народа, — пожала плечами Ева.
— Обычно больше?
— Ну, раза в два как минимум.
— Как на самом деле зовут Панду?
— Густав, вроде бы. Если ты позовешь его по имени, не думаю, что он шелохнется.
— Я думал, он сожрет тебя взглядом, — Ева тут же расхохоталась. — Нет, правда!
— Мы в одной компании года три… Знаешь, что он говорит, когда напивается? Что пойдет ради меня на край света. Как относиться к таким обещаниям? На край света, но у света нет края!
— Да уж, — устало улыбнулся я, вновь убеждаясь, что не был единственным, кто сходил по Еве с ума.
Мы подошли к остановке.
— Минут через пять подъедет, — сказала Ева, изучив рас-писание.
— Ты с сигаретой — это необычно, — задумчиво произнес я.
— Слушай, я очень редко, — словно извиняясь, сказала она. — Под настроение.
— Научишь меня курить? — зачем-то брякнул я.
Ева с улыбкой вскинула брови и промолчала. Подъехал автобус.
Я топтался на месте, пока Ева поднималась в салон, а потом закричал:
— Мне что-то нехорошо! Я лучше пройдусь!
Крикнул и тут же зашагал в обратном от остановки направлении.
Затылок обожгло непонимающим взглядом.
Глава 12. Ревность
В утро воскресенья я подорвался с постели ужасно рано. Тут же стал собираться на улицу. Ник швырнул в меня свернутыми в клубок носками и велел не шуметь. Вместо того, чтобы выполнить просьбу брата, я расхохотался. Меня переполняло счастье.
Я вышел из дома, планируя побродить по городу несколько часов, чтобы убить время. Мне даже хотелось попробовать потеряться среди незнакомых улиц, а потом отыскать дорогу к дому Евы. В этом было что-то романтичное. Глупое маленькое приключение.
Утреннее небо было похоже на цемент. Вглядываясь в него, я не заметил мертвого голубя под ногами и наступил на него всей подошвой. Голубь чавкнул внизу. Вопреки этому внутри меня, только больше теплилось счастье. Оно достигло совершенно немыслимых размеров. Казалось, что, если я запущу дохлого голубя в цементное небо, он оживет и расправит крылья, а небо окрасится в синий цвет.
Через два часа я трижды постучал в квартиру Евы. Мне никто не открыл. Я старался сохранить ощущение окрыляющего счастья, когда отправился обратно домой. Меня ждал чердак, и впервые эта мысль меня отравляла. Я тащил счастье за собой, волочил на веревке, но оно плелось все медленнее. Упрямилось сильнее с каждым моим шагом, отдаляющим меня от дома Евы.
Я представил, как хлестнул счастье по спине кнутом, чтобы поторопить, и тогда оно исчезло совсем.
Все воскресенье я просидел на чердаке, ничего не писал и не играл. Вспоминал день в гараже, прищуренные внимательные глаза Евы и то, как отреагировали на мои песни остальные.
* * *
Среда обещала выдаться ненапряжной — Луирос отсутствовал.
Четыре урока пролетели быстро. С самого утра в голове вились случайные рифмы, которые я никак не мог связать вместе. Я исчеркал все задние листы рабочих тетрадей, но так и не превратил строчки в песню.
На пятый урок ноги несли меня сами. Я продолжал вращать рифмы в голове, как кубик Рубика. Единая картинка никак не хотела складываться, дразнила меня, постоянно ускользая. Я испытывал потрясающую смесь азарта и раздражения.
Находясь в отрыве от реальности, я понял, что мимо прошла Ева, только когда она уже оказалась почти в конце коридора.
Я резко обернулся. Лица я, конечно, не увидел, но узнал Еву со спины по высокому непослушному хвосту. На ней были узкие джинсы и огромная, не по размеру, черная толстовка с капюшоном.
Я сразу понял, что на ней толстовка Аарона. Он был в такой, когда я последний раз видел его в гараже.
Еще я понял, что пятый урок для меня отменяется.
Я стоял истуканом посреди школьного коридора, словно врос в старый линолеум ногами. Чья-то огромная лапа сжала все мои внутренности, скрутила их в жгут. У меня задрожала челюсть.
Я чувствовал себя обманутым и преданным.
Но кто меня предал? Кто меня обманул?
Оглушительно раздался звонок на урок.
* * *
Из забытья я вынырнул, только когда снизу разнесся звук бьющейся посуды и вопли Доллис. Уже давно стемнело, тело, столько пролежавшее на деревянных досках чердака, болезненно ныло. Лицо стянуло из-за засохших борозд слез, я даже не заметил, что плакал.
Я сел на коленки, разминая шею и плечи. В полумраке чердака воображение нарисовало Еву, поправляющую на себе черную толстовку. Захотелось чем-то кинуть в этот морок от злости.
Придвинувшись ближе к окну, я раскрыл рыжую тетрадь на последней странице. Мне нужно было выплеснуть злость, но разве можно уместить эту обжигающую ревность в песне, придумать к ней такое название, чтобы оно передало всю мою боль? Здесь нужно было писать книгу. Я умел только песни.
Мне и раньше бывало паршиво — хоть в петлю лезь. Что случилось сейчас? За несколько недель моя жизнь до того изменилась, что вместе с ней изменилась и боль. Она тоже желала удивить меня чем-то новым. У нее отлично получалось! Видимо, для нее, как и для моей фантазии, не существовало законов и пределов.
Мечтать о Еве, не зная даже звука ее голоса, это одно. Проводить с ней время, слышать ее смех, а потом увидеть ее в одежде крутого музыканта — совсем другое.
Я со злостью вдавил ручку в тетрадный лист и почему-то вывел: «Маргарет говорит: все это дерьмо и все скоро сгорит!», а потом долго-долго зачеркивал крест-накрест.
Когда надпись стало не разобрать, я написал: «Давай будем верить, что мы не умрем, что мечты сбываются, а мы — не врем». И снова зачеркивал до тех пор, пока оно не превратилось в сплошную черноту.
Третья запись: «Хочу взглянуть в твои глаза — увидеть там себя». Мне хотелось орать, пока я зачеркивал ее.
«Измени себе, измени себе, измени самой себе со мной». Начал зачеркивать — кончилась ручка. Я отшвырнул ее от себя, захлопнул тетрадь.