Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 30)
Мы с Аароном много говорили о нас самих. С приходом Гитлера к власти его родителям пришлось бежать из Германии, отец, знаменитый пианист, вынужден был давать уроки нерадивым ученикам, мать пошла в прислуги, но… Внимание! Она никогда не работала у евреев. Мы все время вспоминали наших ушедших любимых, Наоми и Кваме, и с грустью соглашались, что дети, даже очень любимые, часто становятся могильщиками семейного счастья. Мы, конечно же, обсуждали контрацепцию, и Аарон рассказал, что в своей клинике перевязывает пациенткам трубы. Напомню, все это происходило до появления противозачаточной пилюли и всех остальных «изобретений», помогающих женщинам избежать нежелательной беременности. Во времена моей молодости одна забота волновала практически всех женщин: как избежать «последствий», занимаясь любовью? Я, конечно же, принялась умолять Аарона прооперировать меня, говорила, что больше не хочу рожать, он категорически отказывался, ссылаясь на мою молодость.
«Почему вы думаете, что не встретите человека, который не только полюбит ваших детей, но и попросит вас родить от него?»
После многомесячной «осады» он сдался…
Операция под общим наркозом длилась час. Очнувшись, я почувствовала себя совершенно несчастной. Искалечена! Навечно! Неужели я больше никогда не почувствую, как брыкается плод в моей утробе? Не смогу вести долгие беседы с малышом, вынашивая его? Не прижму к груди слабенького новорожденного с едва открывшимися глазками, от которого исходит неподражаемый запах гумуса? Его теплые жадные губы не коснутся моего соска? В голову лезли все клише, имеющие отношение к материнству: Пречистая Дева, младенец Иисус, пьета́… Но ведь я могу заниматься сексом, не боясь «залететь»! Вкус любви должен быть радостным, окажись рядом со мной какой-нибудь мужчина, уж я бы не преминула воспользоваться ситуацией!
К несчастью, мои беды не закончились.
Я вернулась домой через несколько дней и нашла в почте официальное письмо из Ганы. У меня упало сердце. Я дрожащей рукой распечатала конверт, нашла внутри послание за подписью лейтенантов Котоки и Африфы и прочла его несколько раз подряд, не постигая смысла. Меня информировали, что мой адвокат мэтр Кваме Айдоо предоставил официальным органам свидетельства, доказывающие, что высылка из Ганы была ошибкой и теперь всем совершенно ясно, что я не шпионка и сама пострадала от режима Нкрумы. В свете вновь открывшихся обстоятельств мне выделены десять тысяч седи в качестве компенсации. (Ни одного су из этой суммы я, естественно, не получила!)
Итак, я могла вернуться в Гану, если сама того пожелаю.
Как описать мои чувства? В первый момент – никакого счастья. Больше того, мне показалось, что я снова попалась в ловушку, подстроенную Африкой, еще более опасную, чем прежние. Она вернула мне Кваме, когда я перестала быть женщиной, превратилась в пустую скорлупу, в симулякр. Как решиться на встречу с Кваме? Если наша жизнь наладится, ему наверняка захочется наследника. Как он отреагирует, узнав, что я не могу родить?
Потом на меня нахлынула сумасшедшая радость. Плевать я хотела на все трудности. Я верну любимого человека!
Уолтер и Дороти, которым я сразу позвонила, холодно приняли великую новость и сразу примчались из Хайгейта, надеясь отговорить меня.
«У вас уже появилась репутация в Лондоне, а Гана – пропащая страна, – говорил Уолтер. – Скоро там наверняка произойдет новый переворот».
Он не ошибался. Государственные перевороты сотрясали страну в 1972, 1979, 1981, 1982 и 1983 годах. Пять военных и три гражданских правительства сменяли друг друга, пока в 1992 году жители страны не избрали Джерри Роулинга.
«Вы не будете счастливы с Кваме, – предсказывала Дороти. – Он слишком эгоистичен. Слишком расчетлив. Думает только о себе. И без конца вам изменяет!»
Мне было известно, что Кваме и верность – вещи несовместные, говоря словами классика.
По вечерам он часто уходил из дома один. Ему без конца звонили женщины. Хуже того, в Аджумако он был женат традиционным браком на принцессе крови и время от времени проводил с ней ночь. Квамина умоляла меня не доверять ей, говорила: «Эта женщина может тебя отравить!» – но все это не имело значения, более того – придавало Кваме особый шарм. Я верила, что занимаю в его сердце особое место, и после ночи мучений приняла решение ехать. Но как поступить с детьми? Не тащить же их с собой в Гану!
На следующее утро я предприняла несколько судорожных действий, чтобы решить проблему, перебрала интернаты в окрестностях Парижа, которые могли бы принять Дени и, возможно, Сильви. Везде требовалось доверенное лицо, отвечающее за юного пансионера не только во время школьных каникул, но и в каждый уик-энд. Я обратилась к сестре Эне, годами не подававшей признаков жизни, написала ей прочувствованное письмо, умоляя помочь несчастным племянникам и племянницам, ради которых ни разу и пальцем не шевельнула. Через несколько дней письмо вернулось со штампом: «Адресат выбыл. Новый адрес неизвестен». Жиллетта написала мне, что Эна уехала со своим другом, который вышел на пенсию, переселился в Швейцарию и теперь живет на берегу Женевского озера. А Жана (мужа самой Жиллетты) назначили послом Гвинеи в Либерии. Ей пришлось остаться с детьми в Конакри, и она ужасно одинока, потому что ее свекр, которого она обожала, только что умер.
«Жан забирает Фату-Дивные-Глаза с собой в Монровию, – с горечью сообщала Жиллетта. – Кажется, теперь его мусульманская жена называет себя
Наши браки, ее – с африканским буржуа, мой – с нищим комиком, потерпели одинаковое фиаско, хотя у сестры была пышная свадьба, а у меня более чем скромная. Как печально! В конце письма Жиллетта умоляла меня не возвращаться в Гану к Кваме и утверждала со всегдашней привычкой к преувеличениям: «Этот мужчина тебя доконает!»
Проблему с детьми уладить не удалось, и я пребывала в мучительных сомнениях: то решала покинуть Лондон, несмотря на все мрачные предупреждения, то впадала в хандру и собиралась остаться. Кваме, не понимавший причин бесконечных отсрочек, слал ультиматум за ультиматумом. В последнем письме я прочла: «Наконец-то, вопреки всем испытаниям, рождается наше счастье!»
В последний вечер в Лондоне я ужинала с Уолтером, Дороти и одной из их подруг, театральным режиссером Джоан Литтлвуд, которую в Англии называли «матерью современного театра». Поставленный ею в 1963 году мюзикл «О, как прекрасна война!» имел успех в Лондоне, а потом и во Франции.
– Почему вы не живете в Париже? – спросила Джоан, влюбившаяся в этот город. – Их система социальной поддержки намного лучше нашей, вы с детьми будете полностью защищены.
– Мариз ничего не делает, как все! – вмешался Уолтер, а я не знала, как объяснить свои сложные отношения с Парижем. Моя мать считала его Городом света, столицей мира, а я внезапно там «обнаружила» свою инаковость и по-своему познала «опыт черного», о котором Франц Фанон написал в «Черной коже, Белых масках». Когда я была подростком, парижане без стеснения разглядывали меня в метро и автобусах и комментировали, нисколько не беспокоясь, что я их слышу:
«А она хорошенькая, эта маленькая негритяночка!»
Дети вздрагивали от страха, если я садилась рядом.
«Мамочка, у нее совершенно черное лицо!»
Как-то раз одноклассница пригласила меня на ужин, и ее маленький племянник ударился в плач, когда я вздумала подойти ближе. Только знакомство с творчеством Эме Сезера помогло мне осознать африканское происхождение и наполниться гордостью за мои корни. В Париже я встретила Жана Доминика. В Париже была ранена и унижена. В Париже страдали мое сердце и моя гордость. В Париже я стала парией, деклассированным элементом.
«Никогда не желай, Натанаэль, испить воды прошлого»
Уолтер и Дороти посочувствовали моей растерянности и предложили взять к себе Дени и Сильви.
«На год, – уточнила Дороти. – За это время вы точно успеете понять, что за человек Кваме, и вернетесь сюда, а мы примем вас с распростертыми объятиями. Боже, ну и натворили вы дел!»
Сильви была бы счастлива остаться в Лондоне. Она обожала Уолтера и Дороти, которые чрезмерно ее баловали, и подружилась с одной из их дочерей, Габи, а вот Дени впал в меланхолию, думая, что скоро повторит судьбу своего друга Итана, потерявшего мать.
– Надеюсь, ты будешь счастлива… – повторял он, стараясь держаться мужественно.
Безутешный Аарон Бромбергер ругал себя последними словами:
«Как я мог, как я мог поддаться на ваши уговоры и сделать операцию?! Я предупреждал, что вернуться в исходное состояние будет невозможно, а теперь вас ждет новая жизнь и…»
Новая жизнь?
Кваме воистину хорошо потрудился: я вернулась в Аккру десятого сентября 1967 года, через год с небольшим после государственного переворота. Я привезла с собой Айшу и Лейлу, которым было соответственно шесть и четыре года, надеясь, что они смягчат сердце Кваме. Я ошиблась и сразу это поняла.
– Здравствуйте, мсье Айдоо! – Хитрюга Айша подставила ему щечку для поцелуя.
Кваме снизошел, хоть и не сразу. Он поднял на меня глаза, в его взгляде смешались ярость и боль. Теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что в тот момент сама убила его любовь ко мне. Кваме не был терпим, не то что Конде, принимавший меня со всеми моими выкрутасами, он решил, что я манипулирую им, и не простил двоедушия. Всю дорогу до дома мы молчали, хотя я пыталась задавать вопросы нарочито оживленным голосом.