Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 29)
Между тем в Би-би-си – нежданная честь! – мне доверили еженедельный пост, в котором я живописала английское общество таким, каким видела его. Помню, один текст был посвящен отношению англичан к домашним животным, которых они предпочитали себе подобным. Меня все чаще приглашали на круглые столы и коллоквиумы, и я излагала свое ви́дение политики и культуры Африки. Происходили эти встречи в Африканском доме[153]. Кроме конференц-залов и кинотеатра там имелись магазины, торговавшие пенье, шторами, масками и жемчужными ожерельями. Меня огорчало, что мои взгляды многим не нравились, даже шокировали. Пришлось противостоять злобному залу за шутливую (как я полагала!) фразу: «Африка никогда не считала меня дочерью – разве что кузиной со странностями…» Я – увы, с опозданием! – поняла, что некоторые темы следует обсуждать только на полном серьезе, не пуская в ход ни юмор, ни иронию, а ведь только они помогали не жаловаться на судьбу и переносить тяжелый травматичный опыт, выпавший на мою долю. Я игнорировала негодующие вопли аудитории и не только не хранила благоразумного молчания, но и «поддавала жару», хоть и страдала из-за сомнительной репутации. А Уолтер и Дороти приходили в восторг и довольно потирали руки, уверенные, что между мной и остальными гостями обязательно случится бурная конфронтация.
– Вы прирожденная провокаторша! – восклицали они.
Я их не понимала. Неужели правда и впрямь сродни провокации?! Я узнала эту истину на дне рождения мамы, когда высказала все, что о ней думаю, ничего не утаив. Мне наносили бесчисленные визиты под предлогом обсуждения проблем Гвинеи, Ганы и будущего Африки, хотя на самом деле каждый надеялся услышать очередную несообразность и повеселиться (за мой счет!). Кристина Ама Ата Айдоо, ненавидевшая Англию, провела со мной несколько дней на обратном пути из Канады, где Роже Жену занимал важный пост в Университете Макгилла.
«Им не нравится в Монреале, – несколько раз повторила она. – Они скучают по Гане». Как все мы.
У Роже началась малярия (в конце концов она добьет его), и Ама ужасно испугалась: «Он страдает! У него все время жар! Сорок градусов и выше! Ты думаешь, это она, проклятая болезнь?»
Капризная драматургесса превратилась в убежденную феминистку. Она провела в Африканском доме страстную пресс-конференцию о роли женщины в развитии Черного континента, благо тема не успела навязнуть в зубах.
Наши дискуссии иногда переходили в язвительные споры.
– Африка
– И что же?
Она наклонялась ближе, смотрела мне в глаза и отвечала, чеканя слог:
– Доходную землю, которая позволила бы тебе стать тем, чем ты мечтаешь быть. И в этом никто тебе не поможет.
Сегодня я почти уверена, что она была права.
Как-то раз Деннис Дуэрден (автор книги «Разговор африканских писателей»), руководивший благотворительной ассоциацией, привел ко мне совсем молодого гваделупца, писавшего диссертацию. Звали его Даниэль Максимен (романист, поэт и публицист). Наша дружба стала еще крепче во время работы в Африканском присутствии. Мы оба восхищались Эме Сезером, но часто спорили. Максимен считал поэта «глубинным негром» и не прощал, что я отдаю предпочтение Францу Фанону.
Вот вам наиглавнейший факт: я начала писать, и произошло это самым естественным образом. Однажды вечером, после ужина, когда дети заснули, я придвинула поближе зеленую пишущую машинку «Ремингтон» (мы были неразлучны много лет), на которой напечатала два тома «Сегу», и принялась стучать одним пальцем, но не обычные интервью, статьи и заметки для Би-би-си. Я как будто получила удар копьем в бок, и оттуда хлынул бурный поток воспоминаний, впечатлений, мечтаний, забытых ощущений. Прервалась я в три утра и со страхом перечитала. В суматошном, бесформенном тексте я поведала о себе, о матери с отцом, которого величала «колдуном мандинго». Передо мной на столе лежал набросок к «Херемахонону», над которым я потом работала много лет, до встречи со Станисласом Адотеви[154], еще одним добрым самаритянином, отвечавшим в издательстве «10/18»[155] за серию «Голос других». Я искала и не находила элемент, который даже не могла назвать. Я чувствовала, хотя никто меня этому не учил, что события романа должны быть представлены через фильтр субъективности, а именно через личное восприятие и чувственность писателя. Иными словами, независимо от разноголосицы повествования, оно остается одним и тем же, книга за книгой. Таков неизменный голос писателя, говорю не в обиду литературоведам, тщетно пытающимся отличить рассказчика от автора. Мои студенты хорошо это поняли и отразили в своих работах.
«А что же Кваме?» – спросят читатели.
Он жил в моей душе. Мы оба страдали из-за того, что не могли поговорить, обняться, прикоснуться друг к другу, но в каком-то смысле никогда прежде не были настолько близки. Однажды я впала в ярость и сожгла его письма, о чем до сих пор ужасно жалею. Нам никто и ничто не мешало: ни дети, ни политические взгляды. Кваме в каждом письме клялся, что меня реабилитируют и я обязательно вернусь в Гану. Он без устали над этим работал и все время умолял меня «навести порядок в жизни», то есть отдать детей Конде, после чего можно будет заняться разводом. «Пройдет полгода, и ты выйдешь за меня замуж! Разве ты не хочешь стать мадам Кваме Айдоо?» Я была уверена, что больше никогда не буду жить в Аккре. Мысли о Кваме уподобились вере святоши в загробный мир, превратились в надежду, давая мне силу, чтобы вставать в темноте в шесть утра, одеваться, вести упирающихся детей в школу, тратить час на дорогу из Хайгейта в Буш-Хаус, работать, общаться с коллегами, притворяться оживленной на вечеринках Уолтера и Дороти, короче – продолжать влачить унылое и одинокое существование. Надежда – не страховой полис, и я не была уверена, что однажды снова обрету ее.
Такое состояние духа вкупе со смутным ощущением, что моя любовная жизнь кончена (несмотря на сравнительно молодой возраст!), объясняет ужасное решение, которое я приняла.
В самом начале учебного года солнечный луч осветил свинцовое английское небо. Дени, мой недолюбленный сын, вечный изгой, стал неразлучен с мальчиком по имени Итан Бромбергер. Они менялись комиксами и пластинками-«сорокапятками», после уроков часами просиживали в комнате Дени, куда девочкам вход был строго запрещен. По субботам они седлали велосипеды и ехали в Хэмпстед-Хит, лесопарковую зону на севере Лондона, а по воскресеньям участвовали в мероприятиях ассоциации «Юные любители музыки». Много лет спустя Дени рассказал, что Итан был его первой однополой любовью, тогда же я ни о чем не догадывалась, несмотря на всю пылкость их дружбы. Я привязалась к Итану, серьезному и очень вежливому мальчику, недавно потерявшему мать, умершую третьими родами. Он часто говорил: «Уверен, вы прекрасно поладите с моим папой…» – и как-то раз пригласил меня на чай, чтобы познакомить с родителем. Итан не ошибся – мы с Аароном Бромбергером мгновенно сблизились. Гинеколог по специальности, он владел клиникой, располагавшейся поблизости в прелестном викторианском доме. Доктор очень горевал по любимой жене Наоми, и наше общение приносило ему облегчение. Он был не первым моим знакомым евреем, в лицее Фенелона я дружила со многими девочками-еврейками, но смысла этого слова не понимала. Я знала, что Лепольд Седар Сенгор был в плену у немцев во время Второй мировой войны, а мой собственный брат умер в шталаге, но понятия не имела, каким на самом деле было фашистское варварство. Признаюсь – к стыду своему, – что не читала «Дневник Анны Франк» и не знала имен Примо Леви[156] и Эли Визеля[157].
Аарон стал моим первым знакомым еврейским активистом, благодаря ему я узнала о чудовищных страданиях его народа в концентрационных лагерях, об «окончательном решении» еврейского вопроса, о рождении государства Израиль и его войне с Палестиной. Меня сразу потрясло очевидное сходство судеб иудейской и черной рас. Обе подвергались осмеянию и гонениям на протяжении всей своей истории. Этой поразительной близости я посвятила роман «Я, Титуба, ведьма из Салема». Читавшие книгу знают, что в центре повествования находится уроженка Барбадоса рабыня Титуба, оказавшаяся среди пуритан Америки в городе Салеме в 1692 году, когда в ходе охоты на ведьм были осуждены, а затем лишены жизни девятнадцать человек. Смерть собственной матери Титуба увидела еще в семь лет, это было для нее самым страшным на свете… Предисловие к американскому изданию (слишком серьезное, на мой взгляд) написала Анджела Дэвис[158], смикшировав очень провокативное и пародийно-насмешливое звучание романа. Она выделила аспекты умолчания и удаления с исторического поля некоторых народов и отдельных индивидуумов. Я же сознательно сделала Титубу не простодушной старухой, а соблазнительной чернокожей женщиной. Она встречает в тюрьме Эстер Принн, героиню романа Натаниэля Готорна «Алая буква», и признается ей, что очень любит мужчин и никогда не будет феминисткой, зато стала любовницей своего хозяина, уродливого горбуна Беньямина Коэна д’Альвезедо. В постели они не шепчут друг другу нежных слов, а мрачно подсчитывают страдания их народов, рабство и телесные наказания негров на плантациях, погромы и гетто для евреев, но к единому мнению о том, кто был главной жертвой преступлений против человечности, не приходят. Сегодня я, как и многие люди, разрываюсь между сочувствием к несчастному палестинскому народу, страхом перед его яростным желанием защитить себя и тем агрессивным лицом, которое часто являет миру Израиль. В романе «В ожидании паводка» один из персонажей по имени Фуад (я ввела его в историю, чтобы выразить свою озабоченность проблемой) говорит: «Я – палестинец. Эта идентичность пугает. В этом слове заключено слишком много страданий, лишений и унижений. Только такие, как Жан Жене, умеют любить нас. А мир готов отвернуться».