Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 32)
Осагьефо никогда не умрет.
«Конец дела»
Я чувствовала, что приговорена. Дело шло к концу.
Как? Когда?
Я напоминала человека, который не хочет просыпаться, зная, что его ждет кошмарное пробуждение, и изо всех сил цепляющегося за сон.
Приближалось Рождество, и Аккра постепенно становилась прежним – веселым и красивым – городом, который я знала. Перед Домом правительства поставили гигантскую ель, «прилетевшую» из Канады. Вечером под восторженные крики толпы (этот обычай мы «собезьянничали» у американцев!) министр «при галстуке» и его жена в платье из ламе́ зажгли иллюминацию. Хор школьников затянул немецкие гимны, а напоследок исполнил «О, Танненбаум» – «О, елочка» – гимн, основанный на народной песенке, текст которой с Рождеством совершенно не связан. Дома я украсила ветку казуари́ны – на большее не хватило денег. Каждый день перед ужином мы вместе поем гимны у соседей, после чего они угощают нас эгг-ногом и соленым печеньем. Настроение у меня непраздничное, сердце не на месте. Я «перехватила» письмо Айши Пер-Ноэлю, в котором она просит подарить ей два билета на самолет, чтобы забрать Дени и Сильви в Гану, «или нам придется праздновать Рождество с мамой и мсье Айдоо, а это будет ужасно скучно». Дороти написала, что Дени поссорился с Итаном и они даже не разговаривают. Что могло произойти с этими мальчишками, они ведь обожали друг друга?
Я пыталась не поддаваться тоскливой атмосфере нашего дома и вспоминала рождественские праздники детства, теплые, дарившие радость. Родители не звали гостей, им с головой хватало восьмерых детей, а друзей у них не было, сколько я помню маму, она предпочитала шагать по жизни одна.
Только на Рождество они устраивали пир национальной кухни. На стол выставляли лиловую кровяную колбасу, лоснящуюся жиром, запеченный окорок, голубиный горох и ямс пакала, белый, как зубки красавицы-негритянки. Мама предпочитала шампанское, отец пил ром (много рома), а потом, страшно фальшивя, пел «Фаро в лесу», и мои братья безмолвно корчились от смеха. Однажды ночью, когда я была еще слишком мала, чтобы идти со всеми на мессу в собор Святых Петра и Павла, меня уложили спать в моей комнатке рядом с родительской спальней. Не помню, почему я проснулась, но тишина вокруг показалась мне неестественной. Обычно в доме звучала музыка, которую слушала мама, спорили братья и сестры. Я обошла первый этаж и обнаружила, что никого нет, потом осторожно, в полной темноте, поднялась на второй этаж, пытаясь нащупать на стене выключатель. Убедившись, что дом действительно пуст, я вернулась в гостиную, свернулась клубочком на диване и два часа лежала с открытыми глазами до возвращения родителей.
Мама целовала меня, спрашивала: «Ты не напугалась? Ты не напугалась?!» – а отец высказался глубокомысленно, использовав одно из любимых «умных» слов: «У этой малышки никталопия!»
Никто не понял, с чем это едят, и он пояснил: «Глаза девочки видят в темноте».
Эпоха счастливого детства осталась далеко, я вынуждена была жить в негостеприимном доме, к которому так и не смогла приспособиться, а хозяин и обслуга считали меня и моих дочерей существами низшего порядка.
Гана в это момент задыхалась под новой мишурой, взятой напрокат за границей.
Как-то раз, во второй половине дня, мадам Атто-Миллз повела меня к «ясновидящему». Эта красивая и добрая женщина была моей единственной подругой, принимала мою судьбу близко к сердцу и призывала смотреть правде в глаза.
«Ваши дела совсем плохи! Советую действовать на опережение и уйти, пока Кваме не выставил тебя вон вместе с детьми! – повторяла она. – Ты не знаешь, на что способны здешние мужчины! Ты застряла. Застряла».
Последуй я этому совету, не страдала бы потом много лет от раны в сердце. Сегодня я готова признать, что в сложном «английском» существовании тех лет были и положительные элементы. Я завела много друзей разных национальностей, меня уважали и ценили в разных кружках, но мысль о возвращении в Европу казалась невозможной. Я спрашивала себя: не пора ли прервать «кругосветку» по Африке, приносящей одни только страдания? Что, если попытать счастья в другом месте?
Их называют по-разному – дибиа, марабу, кимбвазе́, ясновидящий, знахарь, колдун, – и это очень важные фигуры африканских обществ и диаспор. Они не только «провидят» будущее, но могут, «узрев» беду, отвести удары судьбы. Природный скептицизм запрещал мне прибегать к их услугам, но все окружающие придерживались иного мнения. Эдди, очень увлекавшаяся прорицателями, поведала мне одну историю, из которой я сделала рассказ, опубликованный в Америке, в коллективном альманахе «Темные дела» (1995). Эдди жила в Н’Зерекоре, в Лесной Гвинее, регионе на юго-востоке страны. Однажды у нее пропали украшения. Она была в отчаянии, потому что ожерелья
Денег он с Эдди не взял, попросил передать их в дар сиротскому приюту. Три дня спустя шкатулка появилась на кухонном столе. «Чудо» так ее обрадовало, что она рассказывала о нем всем и каждому, вот только отослать деньги… забыла. Еще через неделю все снова исчезло, а колдун в новой встрече отказал.
Мадам Атто-Миллз в третий раз разводилась, процесс шел туго, и ей каждый день требовались советы «лучшего ясновидящего», жившего в Ачампонге, бедном квартале, где разбитые тротуары были засыпаны мусором. Его дом стоял в глубине двора, кишевшего женщинами и детьми. Маленький хрупкий человечек с исхудавшим лицом долго смотрел на меня странно тусклыми глазами, потом прошептал несколько слов на ухо мадам Атто-Миллз.
– Что он сказал? – вскинулась я.
– Спросил, известно ли тебе, что скоро ты отправишься в большое путешествие?
– Путешествие? – повторила я и вдруг испугалась неведомо чего. – Он намекает на мою смерть?
Мадам Атто-Миллз перевела вопрос, и дибиа растолковал, что «увидел».
– Смерть тут ни при чем, – пояснила она. – У тебя впереди долгая жизнь, но страну ты вот-вот покинешь.
Колдун посмотрел на мое ошеломленное лицо, взял с полки банку с мутной жидкостью, в которой плавали черные корешки, и протянул мне.
– Принимай по одной столовой ложке три раза в день, – перевела колдовские рекомендации мадам Атто-Миллз.
Интересно, изменилась бы моя жизнь или нет, отведай я подозрительного декокта?
Я вернулась в Н’тири, в пустой дом – Айша и Лейла были в школе. Сколько еще я выдержу? Кваме появляется «набегами», чтобы переодеться, взять нужные досье и вручить слугам деньги на хозяйство. Я все время твердила себе: «Ты должна серьезно с ним поговорить», – но мне было так страшно, что не хватало духу.
Однажды утром Кваме пришел на террасу, где я собиралась поработать. Увидев его в неурочный час, я поняла, что момент настал, и не ошиблась. Не глядя на меня, монотонным тоном, как если бы это был заученный наизусть текст, он объявил, что купил три билета на самолет для меня и детей, но не в Лондон – на это не хватило денег, – а в Дакар, франкофонный город, где, по его сведениям, у меня было много друзей.
Он помолчал и добавил:
– Я женюсь.
– На ком? – придушенным голосом спросила я.
– На Ясмин, младшей сестре Ирины.
Мне следовало догадаться.
– Ты никогда не расстанешься с детьми, – тоскливо заключил Кваме. – Вот я и решился.
Моя милосердная память стерла воспоминания о большей части последовавших за этим разговором событий. Мне снова нанесли множество прощальных визитов. Приходили мадам Атто-Миллз, верная Адиза с мужем, неразлучные Боаду. Не помню, как покидала Гану, как прилетела в Сенегал.
III
«Нужно пытаться жить»
Однажды утром я открыла глаза и поняла, что лежу в кровати на втором этаже деревянного дома, опоясанного балконом и стоящего в арахисовой роще. Дом принадлежал Эдди, которая теперь работала в ООН. Вместе с двумя медсестрами она объезжала на пыльном грузовичке окрестные деревни, вакцинировала женщин и раздавала нивакин для профилактики и лечения малярии. Эра СПИДа еще не наступила, поэтому презервативами жителей снабжать не приходилось. Эдди все время бурчала:
«То, что делают здесь Объединенные Нации, – капля в море! Сенегальское правительство должно запустить полноценную программу защиты общественного здоровья, но всем плевать!»
Это был канун Рождества.
Айша с Лейлой очень рано ушли на праздник, организованный в их крошечной школе, расположенной на другом конце нашей улицы.
Дождя не было много месяцев. Земля пересыхала и трескалась. В воздухе пахло гарью. На меня накатывались волны обжигающего жара, я вставала, умывалась, накидывала что-нибудь легкое и бежала на кухню, где дремала маленькая служанка Фату. Ради детей я решила приготовить цыпленка, фаршированного каштанами. Эдди отправилась в Тиес к поставщику с Мартиники за крабовым паштетом и свиной кровяной колбасой (скандал в мусульманской стране, но Рождество никто не отменял!). Праздник состоится, даже если на сердце тоска.
После полудня все вернулись. Сначала девочки, потом машина Эдди въехала в жестяную халупу, исполнявшую роль гаража. Началась раздача подарков. Помимо детских рисунков, я получила флакон герленовских духов «Шалимар»[161] и поняла намек подруги. «Не отчаивайся. Ты выстроишь жизнь заново». Я чуть не расплакалась, так она меня растрогала.