Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 34)
Встретилась я и с Анн Арюндель. В сундуке, который, как она полагала, был полон бесполезного хлама, нашлись записные книжки со стихами ее первого мужа Нене Кхали. Анн попыталась их опубликовать, разослав в десятки издательств. Ничего не вышло.
«Они слишком революционны, – утверждала она, – и написаны лавой сердца».
Анн «Херемахонон» не понравился по другим причинам.
«Все было совсем не так!» – сердилась она, считая, как и большинство читателей, что литература должна играть роль моментального снимка, точной репродукции реальности. Они фактически отрицают важнейшую роль воображения.
Из короткого объявления в дакарской газете «Солнце» я узнала, что недавно созданный Институт международного развития ищет переводчиков. Меня взяли сразу – помог опыт работы в Гане. Зарплата, приравненная к деньгам, которые получали сотрудники ООН, показалась мне слишком большой, особенно на фоне общей нищеты населения, но я, конечно же, не отказалась и первым делом купила «Пежо 404» гранатового цвета, чтобы снова гонять по дорогам, а потом переселилась в огромный дом в богатом буржуазном квартале
«Быть мамочкой, – повторяла она, – значит работать на полную ставку, на другое времени не остается».
Я слушала мадам Ба и чувствовала стыд за расставание с Конде, за то, что металась из страны в страну, за любовников, не желавших становиться отцами моим детям. Я восхищалась этой женщиной и страдала от того, как привязались к ней мои дети. Дени называл ее «супермамой».
Работа тоже не приносила удовлетворения. В Институте развития я была чужой, вкуса к переводу не имела, спорила с редактором, старым дотошным французом, уставшим переписывать мои тексты. Коллег раздражали мои опоздания, невежливость, высокомерие и рассеянность (так они это называли!), поэтому после испытательного срока контракт со мой не продлили. Я не слишком огорчилась – сказывалась усталость от унижений, хотя нужно было кормить детей и перестать наконец одалживать деньги у мадам Ба или Эдди. Оставалось одно – вернуться к преподаванию. Эту работу я тоже не слишком любила, но делала ее хорошо. Мне без труда удалось получить место в лицее имени Шарля де Голля в городе Сен-Луи, известном местным жителям как Ндар, вот только платили преподавателям смехотворно мало, и нам грозила голодная смерть. Эдди посоветовала попробовать заключить договор через Французское сотрудничество, где платили больше. Сначала я категорически отказалась, не желая снова брать французское гражданство. Гвинейский паспорт стоил мне многих неприятностей, в том числе высылки в Гану, но я держалась за него как за символ свободы и независимости от Великих негров. В конце концов пришлось последовать совету подруги и вытерпеть бесконечные походы в Посольство Франции и гадкое отношение мелких чиновников, тупиц или расистов, по утверждению Эдди. Я раз сто объясняла им мою ситуацию, решив, что доведу дело до конца.
– Откуда у вас этот паспорт, если вы родились в Гваделупе?
– Я получила его, выйдя замуж за гвинейца.
– Вы отказались в письменном виде от французского гражданства?
– Нет!
– Вам придется это доказать.
Я готова была отчаяться, и тут Секу Каба чудесным образом решил проблему, прислав бесценный документ «Подтверждение неотказа от французского гражданства». Я подписала новые документы с ощущением постигшего меня провала.
В середине сентября из Лондона вернулась Сильви. Она говорила только на английском и, в отличие от Дени, категорически отказавшегося рассказывать об Англии, болтала не умолкая и делилась со мной забавными историями и эпизодами жизни с Уолтером и Дороти. Сильви вела себя как принцесса, без конца третировала сестер, особенно Айшу, и называла их деревенщиной. Отношения Сильви и Айши никогда не складывались легко, а теперь стали конфликтными. Девочки ссорились по пустякам, а я уговаривала себя, что ничего страшного не происходит, что все дело в обычном соперничестве близких по возрасту сестер, но… Мне было больно. Я простилась с мадам Ба (мы обе рыдали), освободила дом, продала мою красивую машину, и мы сели в поезд на Сен-Луи. Справедливости ради должна признаться, что после расставания с Кваме жизнь все сильнее третировала меня. Я чувствовала себя жертвой злого рока. Почему на меня обрушилось столько несчастий? Я стала раздражительной и злобной, меня раздирали противоречивые чувства.
– Что случилось? – тревожилась Эдди. – Ты невыносима!
Путешествие в Сен-Луи заняло день. Мы ехали в неудобном летнем вагоне, поражаясь нищете окрестных деревень. Была ли Гвинея беднее? Не знаю… На каждой остановке поезд штурмом брали вонючие попрошайки, охранники хлестали их плетьми, как надсмотрщики рабов, но они словно бы не чувствовали боли.
Очарование Сен-Луи, города «синьярес» – мулаток франко-африканского происхождения – общеизвестно. Насладиться им можно, посмотрев историческую драму 1996 года «Капризы реки» режиссера Бернара Жиродо. Не стану попусту тратить время читателей, скажу только, что сразу влюбилась в это обветшалое поселение, не похожее ни на одно из мест, где мне пришлось жить. Ранним вечером мы с детьми прогуливались под красно-золотым небом и иногда доходили до приморского квартала Н’Дар Тут. Мирное очарование места пробуждало в моей душе надежду на покой, я чувствовала, знала – скоро все изменится к лучшему.
Увы, внешность обманчива: Сен-Луи оказался Клошмерлем[163], а лицей Шарля де Голля – огромной казармой, где учились сотни детей из окрестного района. Преподаватели принадлежали к особой «породе» людей. Это были в основном французы, которые открыто выступали за Африканское финансовое сообщество. Их прозвали «маленькими белыми», а французский писатель Жан Шатене предсказал им судьбу в имевшей успех книге «Маленькие белые, вы все будете съедены». Они не скрывали презрения к местным кадрам, получавшим втрое меньшую зарплату при равной занятости: считалось, что дипломы африканцев «хуже качеством», а уж цвет кожи… Работали со мной и антильцы, женатые на француженках. Я узнала мулата, некоего Гарри, с супругой которого, сексапильной блондинкой, училась в филологическом классе лицея Карно в Пуэнт-а-Питре. Он нарочито проигнорировал меня, видимо, желая, чтобы все забыли о его происхождении. Годы спустя, когда я снова поселилась в Гваделупе, мы оказались за одним столом в гостях у друзей, и я, не скрыв насмешки, напомнила Гарри его тогдашнее поведение. Он ничуть не смутился.
«Вас тогда все боялись! Вы были чертовски неприятной особой. Никто не знал, откуда вы взялись, были ли англофонкой или франкофонкой. Без мужа, но с целым выводком детей разных цветов кожи».
Разных цветов? Что за наглое преувеличение! Полукровкой был только Дени!
В учительской лицея шла гражданская война между двумя категориями преподавателей. Французы сидели на удобных стульях, стоявших вдоль окна, африканцы – где придется. Французы смеялись, громко разговаривали, рассказывали анекдоты. Африканцы молчали или шептались на разных местных языках. Наверное, Гарри правильно определил причины, по которым меня не принимали в сообщество. Чаще всего я забивалась в угол и с нетерпением ждала, когда колокол позовет всех на следующий урок. У меня не было денег даже на велосипед, и я, как мои безденежные африканские коллеги, четыре раза в день пешком пересекала пятисотметровый мост Федерб[164], единственный переход с материка на остров Сен-Луи. Мимо нас, за рулем собственных авто, не останавливаясь, ехали французы, и мое сердце исходило завистью. Положение парии заставляло меня искать общения в другом месте, через дочерей я попала в существовавшую в городе с давних пор марокканскую общину – наследницу коммерсантов, поселившихся в этой части страны во времена губернатора Федерба. В первый раз нас пригласили отведать барашка в праздник прекращения поста Ид-аль-Фитр, потом стали звать каждый уик-энд то на мешуи – ягненка, пожаренного целиком на вертеле, то на вкуснейший кускус. Я садилась на циновку рядом с дюжиной веселых шумных сотрапезников, училась есть руками, что наотрез отказывалась делать в Гвинее. Я стала выпивать по четыре чашки зеленого чая с мятой, привыкла к молчаливости женщин, которые часами готовили угощения, а потом подавали, улыбаясь сотрапезникам. Я наконец поняла, что чувства способны обойтись без слов.
Во время одного из таких застолий я познакомилась с человеком, которому суждено было избавить меня от одиночества. Мохаммед работал со своим старшим братом Мансуром. За свои тридцать лет я ни разу не заводила «случайных романов», как их называли Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар. Мои любовные истории всегда имели более чем драматический характер. У Мохаммеда была по-детски чарующая улыбка, да он и сам напоминал подростка, поэтому я совершенно ошалела, когда поняла, чего он хочет. Кваме оскорбил мою женскую гордость, заставил думать, что я не способна никого соблазнить, вызвать желание, и вдруг случилось чудо. Я, не раздумывая, кинулась в эти отношения в абсолютно новом для меня стиле. Я вспомнила, что такое физическое удовольствие, обнаружила, что забыла вкус поцелуев и объятий. Мохаммед был сама предупредительность, он не оставлял меня вниманием и заботой, защищал от злобного окружающего мира. У него был автомобиль «Рено 4L», и он предоставил его в мое распоряжение. Я больше не таскалась по солнцепеку четырежды в день по мосту Федерба, не возвращалась с рынка, изнемогая под весом тяжеленных корзин. Мохаммед стал моим провожатым и гидом, и мы не только обследовали окрестности Сен-Луи, но и добрались до Риша́р-Толя – города на границе с Мавританией. В XIX веке, на берегу реки Сенегал, французский ботаник Жан-Мишель Клод Ришар создал экспериментальный сад, где посадил больше трех тысяч растений, сегодня ставших самыми банальными: бананы, маниок, апельсин, сахарный тростник, кофе.