Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 17)
Я пускалась в путаные объяснения, говорила, что после смерти матери Гваделупа перестала что-либо значить для меня, что я теперь свободна и хочу увидеть мир, а сейчас уверена, что земля Африки способна обогатить меня. Арлетт слушала, не перебивая.
– Хочешь остаться в Африке? Давай! Но не забудь, сколько глупостей ты натворила, несмотря на весь твой ум… – вынесла она вердикт.
Последняя фраза отпечаталась в мозгу навечно, она и сегодня терзает мою память. Да, я натворила много глупостей, как утверждали Арлетт и другие мои знакомые, принимала рискованные решения, гналась за мечтами и фантазиями, заставляя страдать близких, в первую очередь – детей, хотя их интересы всегда считала главными.
«Собраться в дорогу. Мое сердце грохотало, переполненное высокими чувствами»
С новорожденной на руках я вернулась в Конакри и сразу начала вести занятия в Бельвю, хотя сотрудничество с Жаном Профетом вызывало теперь меньше энтузиазма: у меня появилась новая задача – найти работу. Я просматривала все газеты, приходившие в Центр документации коллежа. Разослала сотни писем в международные организации и разные африканские исследовательские институты, но они остались без ответа – уж слишком коротким было мое тогдашнее резюме. Я снизила уровень притязаний и обратилась в лицеи и коллежи больших городов Африки. Мне сделали одно предложение – пригласили в экспериментальный учебный центр, находившийся в Бобо-Дьюласо, в бывшей Верхней Вольте, теперь Буркина-Фасо. Название переводится как «дом Бобо-Дьюлы».
Однажды я получила предельно лаконичную телеграмму:
«Приезжайте!»
Прислал ее Эдуар Хелман, который станет известен широкой публике под именем Ив Бенот, будущий автор таких замечательных работ, как «ИдеологиЯ африканской независимости» (1969) и «Дидро, от атеизма к антиколониализму» (1970), он же перевел книги ганского философа Кваме Нкрумы[105] и нигерийского политика и профсоюзного деятеля Мази Самуэля Гомсу Икоки.
Он был одним из редких интеллектуалов, открыто разоблачавших фальшивый «заговор учителей» и «хлопнувший дверью» Гвинеи, предавшей революцию. Одно время он преподавал в лицее Донка и тоже жил в квартале Бульбине. Ходили слухи о его нетрадиционной сексуальной ориентации, но точно никто ничего не знал. Личная жизнь этого человека была окутана тайной, а характер он имел трудный, почти невозможный. По примеру Иоланды он переводил дух на моем этаже, прежде чем подниматься к себе на девятый, но однажды, забыв у меня какую-то книгу, сразу примчался, чтобы забрать ее.
Речь шла о последнем романе Томаса Харди «Джуд Незаметный», чья погруженная в отчаяние вселенная полностью совпадала с моим настроением. Очень скоро я прочла все романы этого писателя.
В санатории в Вансе я зачитывалась английской литературой, с юности обожала поэтов – Джорджа Гордона Байрона, Перси Биши Шелли, Джона Китса и особенно Уильяма Водсворта. В пятнадцать лет подруга матери дала мне «Грозовой перевал» Эмили Бронте, и я проглотила его за один зимний дождливый уик-энд. Рассказ о пылких страстях, о любви, которая «сильнее смерти», о ненависти и мести потряс меня. Я не могла забыть этот роман и годы спустя все-таки решилась сочинить «Миграцию сердец» – антильскую вариацию шедевра. Вдохновлял меня пример Джин Рис, которая в романе «Широкое Саргассово море»[106] сделала каннибалами героев «Джейн Эйр» Рочестера и Берту Мейсон. Скажете: «Какая странная идея пришла вам в голову. Шарлотта и Эмили Бронте жили в доме священника два столетия назад!» – и будете правы, хотя я увлекалась не только их творчеством, но и многими другими романами. Жан Пенсо, герой романа «Кто перерезал горло Селанире», практически пришивающий голову ребенку, найденному на куче отбросов, стал аватаром Виктора Франкенштейна – героя романа Мэри Шелли. Двойной персонаж Кассели-Рамзи из «Меланхолических красавиц» – моя версия доктора Джекила и мистера Хайда Роберта Льюиса Стивенсона.
Неожиданная телеграмма от Хелмана, вернувшая мне надежду, одновременно внушила глухую тревогу. Я почти ничего не знала о Гане. Не говорила по-английски. Где взять деньги на пять билетов до Аккры? Сбережений нет, одолжить не у кого (разве что у коммерсантов-малинке!). Я не была уверена, что получу хотя бы скромное выходное пособие, и находила телеграмму слишком лаконичной. Почему он не объяснил, какого рода работа меня ждет? Хорошенько все обдумав, я пришла к выводу, что главное сейчас – покинуть Гвинею, а там будет видно. В одну из бессонных ночей мне в голову пришла настолько постыдная идея, что я едва решаюсь рассказать о ней. Одна я не справлюсь, значит, придется посвятить в мою затею Конде. Эту уловку продиктовали мне слабость, уязвимость и страх перед будущим, а еще – глубинный эгоизм и бесконечное презрение к Конде, которого я без стыда и зазрения совести сделала инструментом достижения своей цели. Я пошла в комнату Дени, где Конде спал после моего возвращения из Сенегала (мы не доверяли телам-предателям, понимая, что ни за что не должны произвести на свет пятого ребенка!).
Мы сели на террасе. Высоко в небе стояла луна, воздух был напоен ароматной влагой. Я начала излагать свою «басню». Сказала, что дети не должны вести существование без будущего, что в Гане меня ждет потрясающая работа, что я отправлюсь на разведку и вызову его, как только мы устроимся. Конде спросил, вглядываясь в мое лицо:
– Ты правда хочешь, чтобы я к вам присоединился?
– Конечно, хочу!
– Значит, ты все еще любишь меня?
Его голос дрожал. Я выдавила из себя несколько слезинок и постаралась придать тону убедительность:
– Надеюсь, ты наконец поймешь, что нас отдаляют друг от друга жалкое существование и тлетворная страна!
С этого момента Конде все взял в свои руки и действовал с поразившей меня уверенностью. Он посоветовал ничего не говорить Секу Кабе о моих долгосрочных планах: «Он не даст тебе навсегда покинуть Гвинею… Ты для него – и небо, и земля! Гналенгбе ревнует!»
Я ответила, что знаю, как убедить Секу. «Скажу, что должна восстановить силы на родине, что беременности подорвали мое здоровье, и попрошу отпуск».
Секу Каба купился, сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь мне, и не преуспел только в общении с Центральным банком Гвинеи. Я не могла уехать без единого су с четырьмя детьми и решила, что моим планам конец. Один из коммерсантов-малинке уступил настояниям Конде и дал ему пятьдесят долларов. Пришлось довольствоваться мизерной суммой и утешаться мыслью, что в Дакаре можно будет в очередной раз стрельнуть деньги у Эдди.
В маленькой общине невозможно ничего утаить. Не знаю, как новость о том, что я покидаю страну, стала известна в Камайене, но реагировали люди неожиданным образом. Те, кто раньше открыто насмехался надо мной и не удостаивал ни словом, ни фразой, подходили на улице и дрожащими голосами умоляли не оставлять Конакри.
«Куда ты собралась? Куда увозишь наших детей? Ваше место здесь!»
Другие приносили угощения – зеленые соусы, мясное или рыбное рагу с арахисовой приправой, пироги. Я пребывала в растерянности, не понимала причин такой перемены отношения и клялась, что пробуду на родине недолго, всего несколько месяцев. Правду знали только Иоланда и Луи. Однажды вечером я поднялась на последний этаж нашего дома в квартале Бульбине, чтобы попрощаться с друзьями. Новость их ошеломила.
– Хелман? Да он сумасшедший! – воскликнула Иоланда.
– Вы хорошо его знаете? – спросил более сдержанный Луи. – У него репутация неуравновешенного человека.
Я пролепетала, что не могу оставаться в Гвинее.
– Но почему?! – хором воскликнули они.
Из-за отключения электричества мы зажигали ацетиленовую лампу. Пили кофейный эрзац, в котором не растворялись кубики русского сахара. Чешское мятное печенье для завтрака на вкус напоминало мелкие камешки. Каждый боялся за свою жизнь. Исчезали самые безобидные на вид люди, их бросали в тюрьму ни за что. А они задают наивный вопрос: «Почему ты больше не хочешь жить в Гвинее?» Пока я пыталась сформулировать ответ, Иоланда продолжала наседать на меня:
«Опомнитесь, вы ведь многодетная мать!»
Луи курил с задумчивым видом, очень похожий на изображения своего царственного предка в учебниках.
– Полагать, будто народ
– Принуждать? – возмутилась я. – То есть бросать людей в застенок, пытать и убивать их?!
Он посмотрел на меня, как на неразумное дитя, и произнес со снисходительной улыбкой:
– Не преувеличивайте!
Я не преувеличивала, вовсе нет! По данным неправительственных организаций, в лагерях Буаро и Кинди погибли в общей сложности сто тысяч человек, а подсчитать, сколько мертвецов лежат в общих безвестных могилах по всей стране, не представляется возможным.
Мы с Иоландой оплакивали наше расставание, а воссоединились только двадцать лет спустя, на конгрессе, посвященном истории Африки. Она вышла замуж за Луи, у них родился сын, и они поселились в Котону – финансовой столице и крупнейшем городе Бенина.
Несколько дней спустя, в машине, Секу Каба сказал мне с печалью в голосе:
«Женская интуиция! Гналенгбе считает, что мы зря отпускаем тебя с детьми. Ты никогда не вернешься в Гвинею».