Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 19)
– Скорее всего, в январе… – буркнул он. – Комиссия рассмотрит ваше досье в начале года.
В январе? А продержусь ли я на том, чем располагаю?
– И какое место мне предложат? – не успокаивалась я.
Он вяло махнул рукой.
– От меня это не зависит…
Я замолчала, страшно разочарованная уклончивостью ответов, мы сели в машину, и тут Хелман вдруг предложил отправиться к нему на работу и познакомиться с коллегами.
– У нас великолепная команда! – похвалился он.
– Где вы работаете?
– В редакции
Мы вышли у небольшого ультрасовременного здания недалеко от центра города, поднялись на пятый этаж и оказались перед анфиладой роскошных кабинетов. Хелман представил меня сотрудникам, в большинстве своем африканцам из разных стран, среди которых было несколько англичан и американцев. Один из них, одетый с иголочки бенинец в бабочке в красный горох, представился загадочным именем Эль Дуче.
Моя жизнь в Аккре с самого начала складывалась трудно. В Гвинее, где проблема выживания стояла очень остро, мужчины не вели себя по отношению к женщинам по-волчьи, нас объединяли солидарность и сочувствие. В Гане я неожиданно почувствовала себя «дичью». Одинокая молодая женщина была очень уязвима в этой стране. Мне казалось, что все лица мужского пола ждут и хотят от меня одного. На улицах мужчины, не стесняясь, разглядывали женщин, оценивали их «достоинства», окликали самым нахальным образом. Я совершенно не разбиралась ни в любовных, ни в сексуальных играх, не умела уклоняться, притворяться, кокетничать.
Я была совсем «зеленой». Через два или три дня после визита в Дом правительства, когда мои дети отправились на целый день в Центр Маркуса Гарви, а я наслаждалась чашкой настоящего кофе, вдруг зазвонил телефон. Квеку Боатенг неподражаемо-нелюбезным голосом сообщил, что мне надлежит в двадцать четыре часа освободить занимаемую резиденцию, а комиссия не будет рассматривать мою кандидатуру.
– Но почему? – пролепетала я.
– Господин Хелман отозвал свое революционное поручительство, – насмешливо пояснил он и повесил трубку.
Я впала в ступор. Что случилось? Чем я провинилась? Мне придется вернуться в Конакри? Шок был так силен, что я упала и ударилась головой об пол. Мне хотелось одного – умереть, всерьез, по-настоящему, не фигурально выражаясь. Умереть и оборвать эту тяжелую нелепую жизнь. Стать трупом в гробу, который опускают в могилу и забрасывают землей. Не знаю, сколько я вот так пролежала, потом открылась дверь и вошел Эль Дуче. Он благоухал «Ветивером», бабочка на сей раз была розовая. Мы познакомились накануне, и он пообещал нанести мне визит. Я не думала, что это произойдет в столь ранний час, и удивилась, но ничего не сказала – просто не было сил.
«Что случилось?!» – воскликнул он, поднял меня, подвел к дивану, усадил и принес из кухни стакан воды. Я пила, привалившись к его плечу, всхлипывала и рассказывала о своей беде, а он слушал и то и дело повторял нежным голосом: «Не думай ни о чем, малыш. Я тебе помогу», – и целовал меня. Я не сопротивлялась, и все закончилось, как и должно было…
Считается, что изнасилование всегда акт жестокости, а все насильники – опасные скоты с револьверами или ножами. Это и так, и не так. Все может произойти исподволь, почти незаметно. Я всегда утверждала, что в то утро подверглась насилию, Эль Дуче категорически отрицал свою вину, заявлял, что я даже не попыталась остановить его, что он дал мне утешение, которое было мне совершенно необходимо в тяжелый момент.
Я действительно не сопротивлялась, потому что в тот «тяжелый момент» была не способна даже рукой шевельнуть. Кстати, Эль Дуче сдержал слово и помог мне. Тем же вечером он заехал за мной на роскошном «Мерседесе» цвета серый металлик и отвез к Банколю Акпате, нигерийскому политэмигранту, личному другу Кваме Нкрумы. Я сразу прониклась симпатией к этому невысокому человеку с добрым лицом. Он был в разводе с женой и один воспитывал сына Акбойефо, ровесника Дени. Впоследствии он усердно меня обхаживал, но не обижался, когда я отказывала: дело было не во влечении, Банколь полагал, что как мужчина обязан приударить за одинокой молодой женщиной.
Когда Эль Дуче, принадлежавший к племени вабенза, обратился к нему за советом, он внимательно выслушал всю историю и спросил недоуменно:
«Почему он так поступил? Хелман – известный человек, его очень ценит сам президент».
Я не знала, что отвечать. Все выяснилось много позже. Когда мы встретились с Хелманом в Париже после нашего возвращения из Ганы, я не стала задавать вопросов о его поведении в Аккре. Он, в свою очередь, был со мной предельно уважителен и даже пригласил прочесть лекцию о писателях Негритюда в коллеже, где преподавал.
Банколь Акпата должен был на следующий день улететь в долгожданный отпуск. Он предоставил в мое распоряжение свою огромную квартиру с телевизором, игровой комнатой и библиотекой и сказал, что целый месяц его повар будет готовить нам вкуснейшие блюда национальной кухни Ганы и Нигерии. Мы впервые попробовали мафе из крабов – жаркое в соусе из арахисовой пасты, и пресноводную рыбу, фаршированную горькими травами.
Странное получилось «гостевание». Дни проходили спокойно. Дети играли, я сидела в кресле и смотрела телевизор. Интересных программ, художественных и даже документальных фильмов не показывали – одни только традиционные церемонии и длинные «проповеди» Кваме Нкрумы, но я раз и навсегда влюбилась в «голубой экран». Много времени я проводила в библиотеке: вооружалась словарем Харрапа[111] и приобщалась к культуре англофонной Африки, совершенно мне незнакомой, делала выписки в большие черные блокноты. Я увлеклась творчеством уроженца Сьерра-Леоне Эдмонда Уилмонта Блайдена[112], изумилась, выяснив, что он уже в 1872 году защитил диссертацию на тему «Африка для африканцев». Я с восторгом следила за злоключениями Луи Ханкарина, дагомейца[113], который провел бо́льшую часть жизни во французских застенках. Задолго до моих любимых поэтов Негритюда великий «негритянский клич» издал сенегалец Ламин Сенгор. Я узнала имена предшественников панафриканизма, в том числе родившегося на Ямайке Джорджа Падмора[114], оказавшего огромное влияние на Кваме Нкруму. Подобно Веронике, героине моего романа «Херемахонон», я погрузилась в творчество Нкрумы и внимательнее всего читала «Сознание» (1964), фундаментальный труд его политической теории. Скажу честно: он меня не впечатлил. Кваме не был ни глубоким философом, ни проницательным политологом, в лучшем случае – ловким жонглером шоковыми формулировками, некоторые из них поразили меня:
В доме Банколя я проштудировала одну радикально иную работу. В 1954 году по предложению Джорджа Падмора, своего политического советника, Кваме Нкрума, тогдашний премьер-министр страны, которая называлась Золотой Берег, пригласил афроамериканского писателя Ричарда Райта совершить исследовательскую поездку. Результатом стала работа «Черная сила», очень сложная и неоднозначная. Закрыв книгу, я задалась вопросом, который впервые пришел мне в голову после комментариев матери Конде, так спешно покинувшей наш дом в Конакри. В глубине души такие «старые колонизированные» народы, как уроженцы Карибов и чернокожие американцы, так и не смогли перебороть высокомерное отношение к Африке, хотя сами это отрицают. Раньше я сомневалась, теперь задумалась, не стоит ли согласиться с таким утверждением. Образование не может отрицаться полностью. Оно мешает просто смотреть и видеть, вносит путаницу в оценки и суждения, то есть затрудняет «объективное» восприятие реальности. Я приходила в ярость, когда одноклассники Дени называли меня «тубабессой» – «белой». Разве это было не так, пусть и частично? Разве мы с Ричардом Райтом не оставались «отчужденными»?
Все менялось с наступлением вечера. Я бросала интеллектуальные «размышлизмы» и сопротивлялась Эль Дуче. Он приезжал около шести, и не впустить его в квартиру я не могла: Банколь Акпата доверил ему дубликат всех своих ключей. Эль Дуче с порога набрасывался на меня, и мы сражались – яростно, в полной тишине (не хотелось пугать детей), как два диких зверя. Не подумайте, что это была эротическая игра, никакого удовольствия я не получала. В такие моменты я ненавидела Эль Дуче, хотела причинить ему боль, мечтала отомстить, пролив кровь. Спросите, за что? Сама не знаю. Не могу выразить, что олицетворял собой этот мужчина. Может, Судьбу, которая меня не баловала? Однажды случилось неизбежное: на шум и грохот из игровой комнаты прибежал малыш Дени.
«Уходи! – резко бросил Эль Дуче. – Мы с твоей мамой просто играем».
Дени был мал, но не глуп. Когда «насильник» убрался, сын пришел в мою комнату, обнял и прошептал:
«Я убью его, если он снова будет приставать к тебе…»
Я проплакала до утра.
Мои чувства к Эль Дуче трудно назвать простыми. Он был очень хорош собой, но меня передергивало от одной только мысли о его прикосновениях. После «разборок» мы часто куда-нибудь ходили. Совершали водные прогулки, бывшие в Аккре одним из главных развлечений. Мужчины и женщины поглощали литры джина и местного виски и во все горло орали песни. Непривычная к подобной взвинченной атмосфере, я не знала, как себя вести, и к тому же так плохо говорила по-английски, что общаться ни с кем не могла. Эль Дуче познакомил меня с Роже и Джин Гену. Швейцарец Роже был одним из самых образованных и культурных людей, с которыми сводила меня судьба. Ему предстояло сыграть в моей жизни ту же значительную роль, которая была отведена некоторым мужчинам, с которыми я не поддерживала ни романтических, ни «постельных» отношений. Первым был Секу Каба. Думаю, через них я пыталась вернуть нежность, силу и защиту, которые видела от любимого старшего брата Гито, так рано покинувшего наш мир. Джин была англичанкой, веселой насмешницей, которую я сразу полюбила. Они с Роже патронировали искусства и литературу Ганы. У них часто бывала драматург Кристина Ама Ата Айдоо[116], чью пьесу «Дилемма призрака» с успехом сыграли в университетском театре в Легоне. Я встречала в этом доме писателей Кофи Авунора[117], Камерона Дуоду[118] и Айи Квеи Арму[119]. Меня поражало, что все они без устали критиковали режим, утверждая, что в стране нет свободы слова. Как и в Гвинее, единственная партия страны, Народная партия конвента[120], якобы творила чудовищный произвол, а вступали в нее только доносчики и карьеристы. Я не хотела верить им на слово, считала, что слишком недавно живу в Аккре, чтобы составить собственное объективное мнение.