Мариз Конде – Жизнь как она есть (страница 14)
– Луи не устает повторять, что однажды вы всех нас удивите! – уверяла она.
– И каким же образом? – усмехалась я.
– Лично я вижу вас мастером слова! – заявляла она важным тоном.
Мы начинали хохотать, как безумные, и Иоланда продолжала:
– У вас безусловный талант рассказчицы, никогда не забуду, как вы описывали нам ваше детство в семье Великих негров.
Откровенничала я редко и только с Иоландой, но ее слова о писательстве восприняла тогда как шутку.
Положение Конде изменилось. Теперь он проводил в Конакри только выходные, а всю неделю ездил по районам, организуя Театральный фестиваль. Работа была напряженная, ведь он не располагал ни деньгами, ни помощниками. Театральное представление по-гвинейски являло собой череду музыкальных и танцевальных интермедий, прерываемых чтением стихов. Никто не принимал всерьез указания Конде и его попытки модернизации. Он не происходил из семьи гриотов, а годы учебы в Парижской консерватории не считались серьезным образованием. Больше всего Конде расстраивало, что театральные пьесы были проводниками всеобщего недовольства. Драматурги часто позволяли себе критиковать режим – само собой, в зарифмованной форме. Конде решил искать покровительства в высших сферах и по совету Секу Кабы выбрал Фодебу Кейта[88].
Почему именно его? Прежде чем возглавить Министерство обороны, Кейта руководил «Африканским балетом», прославившимся во многих странах. Они с Конде были шапочно знакомы в Канкане, Фодеба видел его игру в любительском спектакле и «благословил» на занятия театром. Когда Конде попросил сопроводить его в гости к старому знакомцу, я сначала отказалась: Кейта очень изменился, став одним из самых опасных людей в команде президента. Ходили слухи, что именно он подал Туре идею концлагерей для противников режима.
Я передумала, вспомнив о детях, которые росли в большой нужде, как маленькие гавроши, а улучшение профессионального положения их отца пошло бы на пользу всей семье.
«Рай в другом углу»
И вот однажды, в воскресенье, мы погрузились в «Рено 4CV», купленный у французского кооператора, который решил вернуться в Ангулем, и отправились к министерскому городку.
Вооруженные до зубов солдаты на пропускном пункте тщательнейшим образом проверили документы, и мы попали в другой мир. Мир роскоши, изобилия и покоя. Цветущие живые изгороди, нежно-зеленые ухоженные газоны, аккуратно подстриженные деревья и длинные, низкие, белые виллы. Президентский квартал произвел на меня такое глубокое впечатление, что я описывала его во всех романах, начиная с «Херемахонона» до «Меланхолических красавиц». Биг Босс рассказывает одну из курьезных историй. Секу Туре отправился с официальным визитом в Бразилию, и его воображение поразила красота дождевых лесов Амазонии. Вернувшись в Конакри, он приказал окружить жилище такими же деревьями и «поселить» на них королевских грифов. Десятки садовников и орнитологов трудились много дней и ночей, чтобы выполнить поручение.
Я обратила внимание на Фодебу Кейта на концерте народного ансамбля в президентском дворце. Этот хмурый неразговорчивый человек принял нас довольно холодно. Его жена Мари, красивая метиска, увешанная драгоценностями и разряженная, как все жены высокопоставленных чиновников, не знала, о чем с нами говорить, и раз десять с дежурной улыбкой повторила один и тот же вопрос:
«Все ли у вас хорошо?»
Слава богу, ответа она не ждала… Окружившие супружескую чету родственники-нахлебники смотрели на нас с презрением, как на докучливых попрошаек. Удивил нас сын Фодебы Сидикиба, ровесник Дени, застенчивый интроверт. Мальчики понравились друг другу с первого взгляда, у моего сына наконец-то появился товарищ по играм, и он, всегда такой одинокий и отвергаемый сверстниками, ожил у нас на глазах. У Сидикибы был целый гараж электромобильчиков, в которые легко помещался ребенок шести-семи лет. «Лендровер», «Кадиллак» и грузовичок «Пежо» не могли не вызывать восхищения, и дети так увлеклись и расшумелись, что Фодеба Кейта вынужден был кричать, приглашая всех к столу. Обед подали незатейливый, но исключительно вкусный: местных устриц, белые грибы и мягчайшую баранину мешуи[89]. Да уж, это мясо не шло ни в какое сравнение с жесткой курятиной, которой приходилось довольствоваться нам! Слуга поставил перед хозяином дома тарелку риса и соус из шпината, а Мари пояснила:
– Он не любит еду белых людей, но не может обойтись без риса!
– Я тоже! – заявил подхалим Конде – и был немедленно наказан за глупую лесть. По знаку хозяйки дома ему подали такую же тарелку!
После обеда мужчины закрылись в кабинете, чтобы обсудить план Театрального фестиваля, я же осталась на галерее с другими гостями. Они оживленно беседовали на малинке, весело смеялись, а меня не замечали. Впрочем, к подобному отношению я успела привыкнуть.
Момент прощания вышел трогательным. Сидикиба, Дени, Сильви и Айша обнимались и горько плакали.
– Придется устроить им новую встречу! – усмехнулся Фодеба.
В машине я устроила Конде скандал, чем немало его удивила: обычно мы просто друг друга игнорировали и вели параллельную жизнь. Дело было в стыде. В обществе главного клеврета диктатора я произносила скучные и пошлые фразы и ни слова не сказала о чудовищно трудной жизни большинства населения. Я струсила и превосходно исполнила роль нищенки, явившейся, чтобы выклянчить милости и покровительство.
«А ты хотела бы оскорбить его? – изумился Конде. – У него дома? Так тебя воспитывали?»
Я не нашлась что ответить.
Как это ни странно, вскоре визит принес свои плоды. Министр оделил Конде большим бюджетом, служебной «Шкодой», талонами на бензин и – главное! – приказал обустроить под фестиваль старый кинотеатр, получивший громкое название «Национальный народный театр». Воистину Конде иногда умел проявить смелость! Он написал несколько писем самому Жану Вилару[90] и пригласил мэтра в Гвинею, тот из вежливости ответил на одно из посланий, пообещав подумать.
«Ты только представь, – захлебывался восторгом Конде, – как будет здорово, если Вилар посетит наш фестиваль! Все изменится, ко мне начнут относиться серьезно!»
Я сомневалась, что многие в этой живущей впроголодь стране знают, кто такой Вилар, но предпочла не делиться сомнениями с Конде.
В нашей жизни наступил относительно счастливый период. Мне очень нравилось сопровождать Конде в поездках по стране, ведь раньше я никогда не покидала Конакри. Конечно, было бы гораздо разумнее и безопаснее оставаться в Камайене с детьми: каждую ночь на всех окраинах города раздавалась стрельба, выли сирены полицейских машин. Каждый житель страны дрожал от страха в своей постели. Я успокаивала нервы на репетициях Национального народного театра, слушала гриотов, хотя ни малинке, ни какого-то другого языка так и не выучила. В их музыке звуки и мелодии перекликались, соответствуя друг другу, и я начала узнавать голос каждого инструмента, восхищаться его силой и особой красотой. Обычно я сидела в последнем ряду и с закрытыми глазами слушала Моро Канте[91], поющего под аккомпанемент коры. Шум и завывания, несущиеся из радиоприемника, не имели ничего общего с этой гармонией, являя собой худший образец извращения искусства. Гриотам грозила опасность, они, по сути дела, уходили в небытие. Секу Туре хотел обюрократить их, превратить в штатных льстецов, восхваляющих его вселенскую славу. Сделать это было нетрудно: содержавшие гриотов богатые семейства исчезали одно за другим. Псевдоученые без стыда и совести переписывали историю, чтобы превратить президента в потомка Альмами Самори Туре[92], великого борца с колонизаторами.
Конде мечтал не только о Жане Виларе – ему страстно хотелось, чтобы Секу Туре лично открыл Театральный фестиваль.
– Зачем тебе этот непросвещенный диктатор? – удивлялась я.
–
Секу Туре не посетил фестиваль, прислал вместо себя мелкую сошку, продемонстрировав полное отсутствие интереса к культуре. Все наши споры прекратились, когда проект внезапно закрыли, сочтя пьесу некоего Гилавоги де Н’Зерекоре «Сын Альмами» критикой режима. Гилавоги бросили в тюрьму, его жены с детьми бежали из Ле-Ке, благо одна из женщин родилась в Мали.
Конде как директору фестиваля пришлось писать страстные письма в попытке оправдаться, и политически его «не потревожили», но бюджет отняли вместе со «Шкодой» и талонами на бензин. Пришлось снова изыскивать деньги – не на жизнь, на выживание. Я больше не работала в коллеже Бельвю. Единственным, кто еще верил в реформу, оставался Луи Беханзин, автор программы высшего образования, в соответствии с которой ученики, получившие степень бакалавра и прошедшие по конкурсу, должны были с помощью лучших учителей страны (меня, как ни странно, сочли одной из них) получить за два года специальность. Но программа так и не стартовала по причинам, которых я не помню, скорее всего, из-за всеобщего нерадения и дезорганизации в стране.
В первые месяцы 1962 года мне перестали платить зарплату, Конде получал очень мало, и мы влезли в долги. Он занимал у того самого коммерсанта, который когда-то спас нас в отчаянном положении. Галенгбе каждый день присылала нам еду, но у этих блюд был вкус поражения, кусок не лез мне в рот, и я возненавидела гвинейскую кухню, хотя африканскую очень любила. Занятия я больше не вела и все чаще, проснувшись утром, не приводила себя в порядок. Окончательно потонуть в депрессии мне не позволял материнский долг. В Конакри не было ни яслей, ни детских садов, даже частных, и я заботилась о дочерях сама. Меня восхищало, что девочки такие разные: Сильви – послушная, жаждущая нравиться всем окружающим, Айша – упрямая, властная и капризная. Я смотрела, как развиваются их личности, и была счастлива. А вот Дени все находили «мягкотелым», я решила сделать из сына настоящего мальчишку и записала его в организацию «Молодежь Революции». По субботам и воскресеньям Дени ходил в бассейн, играл в футбол или участвовал в бесконечных походах по сельской местности. Я видела, что он ненавидит все эти занятия, но не сдавалась, не подозревая, что худшее впереди. Однажды Дени, в очередной раз обиженный бабушкой, ошеломил меня вопросом: