Мария Воробьева – Наследство (страница 26)
относиться к ним несерьезно. Почему же сейчас, спустя столько лет
после смерти отца, и испытав боль от предательства собственной жены, он решил спросить эту старую, сгорбленную старуху, которая сама не
помнила, который десяток лет живет на этой грешной земле, счастлив ли
был его батюшка. И судя по ответу – да. Его отец, прожив всю жизнь
рядом с нелюбимой женой, нашел в себе сил быть счастливым и дарить
- 53 -
полноценное счастье сыну своему.
А он сам? Отчего раскис он сам? Он избавился от не любившей
его жены, ставшей в последнее время совсем чужой, так оно и лучше.
Она не забрала с собой Митю. Так отчего он хандрит? Нужно радоваться
жизни и дарить любовь своему мальчику. Воспитать его достойным
человеком и дворянином.
Все это пронеслось в голове графа за долю мгновенья ледяным
вихрем, сделав окружающий мир четким и понятным.
– Кузьма, – позвал граф, с трудом поднимаясь с кровати.
– Да, барин, – вездесущий Кузьма уже торчал в дверях.
– Вели баню истопить, свежее белье, камзол. И прибери тут все,
– отдал распоряжение Михаил Владимирович. – Матрене вели блинов
завести. Обедать буду после у нее, в кухне.
Отчего любил Граф кушать в кухне он иногда и сам не понимал.
Но именно там он чувствовал, что вместе с телом, насыщается и его
душа, отогреваясь у большого, пузатого самовара. Может, ощущение
покоя и тепла от кухни в нем осталось с детства? Тогда он всегда убегал
из за «взрослого» стола или когда маменька была сердита. Там, на
большой кухне кухарка Агафья принималась стряпать для него блины, метая их с жаркой сковороды на расстеленное на столе льняное
полотенце. Блины были обжигающими, но Миша хватал их и, дуя на
пальцы, ел, обмакивая в пахнущее семечкой постное масло. Съесть он их
мог штук сто, так тогда казалось. Потом, достряпав, Агафья садилась за
стол и принималась перебирать крупу, рассказывая при этом сказки. На
кухню сбегалась дворовая ребятня, садились кто где и, притихнув, слушали, затаив дыхание, россказни кухарки Агафьи. Потрескивали в
печи дрова, голос доброй женщины убаюкивал и Миша, разомлев, засыпал. Утром он просыпался в своей кроватке. Конюх Ефим каждый
раз уносил спящего мальчика в барский дом.
Миша вырос, но привычке своей не изменил. Кухня для него
являлась олицетворением колыбели жизни. Здесь все зарождалось и
начиналось. Поэтому, когда он мог, то с удовольствием покидал
роскошную столовую с ее серебряными приборами и люстрой
венецианского стекла, и отправлялся кушать в кухню.
Сейчас он тоже отправится туда. Теперь, ведь, нет рядом жены,
- 54 -
которая одернет его и напомнит, что ему нет места рядом с прислугой. И
питаться надобно, как подобает дворянину – в столовой. Он был
свободен и от этого счастлив.
4
Прибывшая вечером того же дня от старухи Екатерины девица
Надя оказалась на лицо неказиста, среднего росточку, волосы тускло
русого цвета забраны в узел на затылке, кожа на лице – сероватого
оттенка, как будь то никогда она не знала солнца. Черты лица
напоминали нечто мышиное.
Но вот глаза.
Как только подняла она на него свои глаза, так граф обомлел.
Нет, они тоже не были красивыми или выразительными: маленькие
голубые. Но от их взгляда сделалось тепло на сердце и спокойно на душе.
Так смотрят иконы, когда мы взываем к ним с мольбой за помощью.
Столько тепла было во взгляде этой женщины, что вся ее внешняя
некрасивость враз стала не важной.
«Вот,
подумаешь,
некрасива,»–
подумалось
Михаилу
Владимировичу. – «Зато добра сколько у нее, на сто человек хватит души
отогреть не хуже, чем у огня жаркого в студеный вечер».
– Здравствуй, Надя, – поприветствовал тепло граф девицу.
– Здравствуйте, Михаил Владимирович.
– Слышал я, что хочешь ко мне в поместье на службу наняться?