Мария Устюгова – Между двух морей (страница 2)

Выдвинув нижний ящик стола, он наткнулся на что-то твердое. Деревянная шкатулка, темная от времени, с резным орнаментом, который показался ему знакомым, хотя он не мог вспомнить, где видел такие узоры. Замок был не заперт.

Руки слегка дрожали, когда он поднял крышку. Внутри, аккуратно уложенные, лежали фотографии, письма, сложенная карта и несколько небольших предметов, которые он не мог сразу идентифицировать.

Первая фотография заставила его сердце пропустить удар.

Молодая женщина в русском сарафане с традиционными узорами стояла рядом с корейским мужчиной в ханбоке. Её лицо было удивительно красивым – высокие скулы, раскосые глаза, которые смотрели прямо в объектив с каким-то вызовом, и длинные черные волосы, заплетенные в косу. Мужчина обнимал ее за талию, и в его лице Джэ Мин с удивлением узнал собственные черты – такие же темные глаза, такая же линия бровей.

Это не может быть…

Он перевернул фотографию. На обороте выцветшими чернилами было написано: "Дэ Хо и Настя. Залив Посьет. 1923".

– Прадедушка, – прошептал он.

Мать никогда не рассказывала о своем деде. На все вопросы отвечала уклончиво: "Его не стало, когда я была совсем маленькой". Джэ Мин даже не знал его имени. А теперь перед ним была фотография Сон Дэ Хо – его прадеда, и русской девушки по имени Настя.

1923 год. Залив Посьет. Джэ Мин посмотрел это залив по картам – он на берегу Японского моря, в Приморском крае. Что делал его дедушка там? И кто была эта Настя?

Следующие фотографии рассказывали историю, которую он никогда не слышал. Корейские семьи в русских деревнях. Дети в традиционных русских рубашках, но с явно азиатскими чертами лица. Свадьба – та же красивая девушка в белом платье, дедушка в праздничном ханбоке, вокруг них люди разных национальностей.

– Моя бабушка была русской, – сказал он вслух, и эти слова прозвучали как откровение.

Вот почему я всегда чувствовал себя не совсем корейцем. Вот откуда эта тяга к русской литературе, которую я читал тайком от матери. Вот почему я так легко учил русский в университете.

Он взял письмо, написанное на русском языке. Почерк был женским, аккуратным:

"Милый Дэ Хо! Получила твое письмо, очень волнуюсь. Говорят, что корейцев могут переселить. Если это правда, найди меня. Я буду ждать у нашего места на реке каждый день до заката. Твоя Настя."

Переселить… Джэ Мин знал эту историю – депортация советских корейцев в 1937 году. Сталин подозревал их в нелояльности и переселил в Среднюю Азию. Тысячи семей были разлучены, многие погибли.

Значит, прадедушка и прабабушка были разлучены во время депортации? И что с ними стало?

Карта была старой, нарисованной от руки. На ней были отмечены реки, деревни с корейскими и русскими названиями, и красный крестик у залива Посьет с надписью "наше место".

За окном дождь усилился. Где-то далеко завыла сирена машины скорой помощи, напоминая о том, что жизнь в городе продолжается, пока он сидит здесь, погруженный в прошлое.

Мама знала эту историю. Почему никогда не рассказывала мне? Что случилось с Настей? Почему мать выросла без отца?

Вопросы множились, но ответов не было. Джэ Мин снова посмотрел на фотографию. Настя смотрела на него с бумаги, и в ее глазах он видел что-то знакомое – не просто красоту, но какую-то силу, решимость.

– Кто ты такая? – спросил он шепотом.

В тишине квартиры ему показалось, что он слышит отдаленный звук – не дождь, не городской шум, а что-то другое. Звук текущей воды, шелест ветра в листьях, голоса людей, говорящих на языке, который он не понимал, но который казался родным.

Это просто усталость, – сказал он себе, но руки все еще дрожали, когда он аккуратно сложил фотографии обратно в шкатулку.

Часы на кухне пробили полночь. Джэ Мин понимал, что должен идти спать – завтра у него лекции в университете, – но знал, что не сомкнет глаз. История, которую он только что открыл, требовала продолжения.

"Залив Посьета. Наше место."

Он взял телефон и открыл поисковик. Билеты во Владивосток, расписание поездов до границы с Китаем, гостиницы в Приморском крае.

Я найду тебя, Настя, – подумал он, глядя на фотографию. Я узнаю, что случилось с тобой и дедушкой. Я найду наше место у реки.

Дождь за окном продолжал лить, но Джэ Мин его больше не слышал. В его голове звучала другая мелодия – мелодия русской земли, которую он никогда не видел, но которая звала его домой.

Зов предков

Запах старой бумаги смешивался с ароматом жасминового чая, который остывал в чашке рядом с локтем Джэ Мина. Он просидел в кабинете отца уже четыре часа, перебирая документы из потёртой кожаной папки. За окном сеульской квартиры моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу, словно слёзы.

«Сон Дэ Хо. 1895—?» – прочитал он на выцветшей справке, написанной на корейском ханмуне. Дата смерти была пустой. Джэ Мин провёл пальцем по иероглифам, чувствуя, как бумага крошится под прикосновением. В груди что-то сжалось – не просто любопытство, а странная тоска, будто он потерял что-то важное, сам не зная что.

– Прадедушка… – прошептал он, и его голос растворился в тишине кабинета.

Следующий документ заставил его сердце забиться чаще. Это была русская справка о переселении, датированная 1919 годом. Имя переводилось как «Сон Дай Хо», и в графе «место назначения» неровным почерком было написано: «Приморская область, залив Посьета».

Джэ Мин откинулся в кресле, чувствуя головокружение. Значит, дедушка действительно уехал в Россию. Но почему семья никогда об этом не говорила? И что случилось с ним там?

Под справкой лежала фотография – пожелтевшая, с трещинами по краям. На ней стоял молодой мужчина в корейском ханбоке рядом с девушкой в русском сарафане. У неё были тёмные волосы, заплетённые в косу, и поразительно светлые глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу Джэ Мина даже с фотографии. На обороте выцветшими чернилами было написано по-русски: «Дай Хо и Настя. Посьет, 1923».

– Настя… – повторил он имя, и оно прозвучало на его губах странно знакомо, будто он произносил его не впервые.

Джэ Мин поднёс фотографию к настольной лампе. Девушка была красивой – не той классической корейской красотой, к которой он привык, а какой-то дикой, северной. В её взгляде читалась сила, граничащая с упрямством, и одновременно – глубокая нежность. Что-то в её лице показалось ему знакомым, но он не мог понять что. Несмотря на то, что снимок был чёрно-белым, он точно знал цвет её глаз. Они были зелёные, как в его сне…

Зазвонил телефон, разрывая тишину кабинета. Джэ Мин вздрогнул и посмотрел на экран – звонила его помощница из университета.

– Профессор Сон? – раздался весёлый голос Мин Чжи. – Простите, что беспокою так поздно. Вы просили найти контакты корейских общин в России?

– Да, конечно. – Он откашлялся, пытаясь вернуться в реальность. – Что удалось найти?

– Я связалась с Корейским культурным центром во Владивостоке. Там есть историк, Пак Сергей Александрович. Он изучает корё-сарам – советских корейцев. Могу переслать его контакты.

– Отлично. Спасибо, Мин Чжи.

– Профессор, а можно спросить… это связано с вашими семейными исследованиями?

Джэ Мин помолчал, глядя на фотографию. – Можно сказать и так.

После того как он повесил трубку, в квартире снова стало тихо. Только дождь за окном и тиканье старых часов на стене напоминали о ходе времени. Джэ Мин вернулся к документам, но буквы расплывались перед глазами. Усталость навалилась на него, как тяжёлое одеяло.

Он прислонил голову к спинке кресла и закрыл глаза, собираясь отдохнуть несколько минут…

––

Холод пронизывал до костей. Снег скрипел под валенками, а дыхание превращалось в белые облачка пара. Джэ Мин шёл по заснеженной тропе между высокими елями, но это был не он – его руки были другими, грубыми от работы, а одежда – тяжёлый тулуп и шапка-ушанка.

«Настя, подожди!» – кричал он, но голос был не его. Впереди мелькала женская фигура в красном платке. Она оборачивалась, и он видел те же зелёные глаза с фотографии, полные слёз.

«Дай Хо, не надо! Они найдут нас!» – её голос эхом отдавался в морозном воздухе.

Но он бежал дальше, проваливаясь в сугробы, чувствуя, как лёгкие жжёт от холодного воздуха. В груди билось сердце, полное отчаяния и любви – такой сильной, что она причиняла физическую боль.

«Я найду тебя!» – крикнул он в пустоту тайги. «Обещаю, я найду тебя!»

––

Джэ Мин проснулся с криком, весь в поту. Сердце билось так сильно, что он слышал его стук в ушах. На языке остался привкус снега и хвои, а в памяти – яркое ощущение чужой боли, чужой любви.

Он посмотрел на часы – было уже за полночь. Фотография лежала на столе там, где он её оставил, но теперь лицо девушки казалось живым, будто она вот-вот заговорит с ним.

– Что со мной происходит? – прошептал он, потирая виски.

Джэ Мин встал и подошёл к окну. Дождь закончился, и в просветах между облаками виднелись звёзды. Где-то там, на севере, за горами и морями, лежала огромная страна, где когда-то жил его дедушка. Где когда-то любил и страдал человек, чьё лицо он никогда не видел, но чьи сны почему-то снились ему.

Он вернулся к столу и взял в руки русско-корейский словарь, который купил на прошлой неделе. Страницы шуршали под пальцами, и он наугад открыл словарь на букве «Л».

«Любовь – 사랑, sarang», – прочитал он вслух. Потом перевернул страницу. «Любить – любить, lyubit'».