Мария Устюгова – Между двух морей (страница 1)
Мария Устюгова
Между двух морей
Пролог Наследство матери
Анастасия бежала по тропинке между берёзами, придерживая длинную косу, которая норовила выбиться из-под белого платка. Сердце колотилось не от быстрого бега, а от предвкушения встречи. Дэ Хо обещал прийти на закате, когда солнце коснётся вершин сопок.
Воздух был густым от запаха морской соли и разогретой хвои. Вечерний ветер с залива приносил прохладу и смешивал ароматы диких трав – пижмы, полыни и медвяной кашки, что росла по склонам сопок. Где-то в кустах шиповника щебетали воробьи, готовящиеся к ночёвке, а с моря долетали крики чаек, провожающих рыбачьи лодки.
Она остановилась у старой часовни, что построили ещё первые русские поселенцы в 1860-х годах, когда эти земли только-только отошли к России по Пекинскому договору. Часовня обветшала – после революции и гражданской войны не было ни средств, ни людей для её ремонта. Деревянные стены почернели от времени, а купол покосился, но внутри всё ещё хранилась икона Николая Чудотворца – покровителя моряков.
Настя поправила синий сарафан – подарок матери к восемнадцатилетию. Материя была добротная, довоенная, ещё с царских времён. "Хоть ты и в корейца влюбилась, а одеваться по-русски не забывай", – смеялась мать, сама наполовину хакаска, что пришли сюда ещё при Александре III.
Отец же, бывший урядник, хмурился, но молчал. Он помнил времена, когда в этих местах было тихо и мирно, когда казаки несли службу на границе, а корейские крестьяне мирно возделывали рис в долинах. Но прошло всего несколько лет, а жизнь перевернулась с ног на голову.
Сначала была революция семнадцатого года – тогда в Приморье ещё не очень поняли, что происходит. Потом пришли красные с Сергеем Лазо, следом – белые с атаманом Семёновым. Японцы вводили войска, американцы высаживались во Владивостоке. Партизаны уходили в тайгу, а в городах менялась власть, как перчатки.
Отец Анастасии служил у белых, потом, когда они отступили, чудом избежал расстрела – спасло то, что жена была хакаской. Сейчас, в 1923 году, когда Советская власть окончательно утвердилась в Приморье, он работал простым рыбаком и старался не вспоминать прошлое.
Времена были трудные, но не безнадёжные. Новая власть говорила о дружбе народов, о том, что все национальности равны. Корейцы, китайцы, русские – все строили «светлое будущее». Для Насти таким будущим был Дэ Хо, её первая большая любовь.
– Настя! – раздался знакомый голос, и она обернулась.
Дэ Хо поднимался по склону, в руках – букет диких ирисов. Он был не высок ростом, но широкоплеч, с добрыми тёмными глазами и мягкой улыбкой. Говорил по-русски с забавным акцентом, который Настя уже научилась понимать без труда.
– Ты пришёл, – прошептала она, принимая цветы. Ирисы пахли летом и свободой.
– Я всегда приду к тебе, – ответил он, бережно касаясь её руки. – Даже если разлучат нас горы и реки.
Они сели на старый деревянный мостик, который рыбаки построили над ручьём. Вода журчала внизу, а над головой шумели листья тополей. Дэ Хо достал из кармана небольшой свёрток.
– Это тебе, – сказал он, разворачивая шёлковую ткань.
В ткани лежала тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде двух переплетённых колец – одно украшено корейским узором, другое – русской вязью.
– Дэ Хо, это… это прекрасно, – Настя коснулась подвески дрожащими пальцами. – Но откуда у тебя такие деньги?
– Я работал всю зиму на лесопилке, – улыбнулся он. – Хотел, чтобы у тебя было что-то особенное. Мастер-ювелир в Никольске сделал по моему рисунку. Видишь? Два кольца – как мы с тобой. Разные, но соединённые навсегда.
Он застегнул цепочку у неё на шее, и подвеска легла ровно над сердцем.
– Настя, – Дэ Хо взял её лицо в ладони, – я знаю, что времена у нас неспокойные. Говорят, что скоро могут начать переселять корейские семьи. Но что бы ни случилось, помни: моя любовь к тебе сильнее любых границ и законов.
Слёзы заблестели в её зелёных глазах.
– И моя к тебе, – прошептала она. – Дэ Хо, а что если нас разлучат? Что если…
– Тогда мы найдём друг друга, – твёрдо сказал он. – В этой жизни или в следующей. Я верю, что души, которые полюбили по-настоящему, всегда найдут путь друг к другу.
Солнце садилось за сопки, окрашивая воды моря в золотой цвет. Дэ Хо и Анастасия стояли в объятиях, слушая, как шумит река и поют в камышах лягушки.
– Обещай мне, – сказала Настя, – что если что-то случится, ты будешь приходить сюда каждый год в этот день. Я тоже буду приходить. И когда-нибудь мы встретимся снова.
– Обещаю, – горячо ответил Дэ Хо. – Здесь, у моря, где я впервые понял, что такое настоящая любовь.
Они не знали, что это их последняя встреча в этой жизни. Не знали, что их любовь станет легендой, которую будут пересказывать корейские и русские семьи. Не знали, что через сто лет их души найдут друг друга в лицах потомков.
А Японское море накатывало пенистыми волнами, неся в своих водах память о человеческой любви, которая сильнее времени и смерти.
В ту ночь Анастасия долго не могла заснуть, прижимая к груди подарок любимого. А Дэ Хо сидел у окна своей хижины и писал в дневнике: "Сегодня я понял, что такое вечность. Это когда любишь так сильно, что готов искать любимую в каждой жизни, в каждом воплощении. Настя – моя вечность."
Им не суждено было прочитать эти строки друг другу. Но любовь, рождённая у приморских берегов, оказалась действительно вечной.
Глава 1. Наследство матери
Дождь барабанил по окнам квартиры в районе Ганнам с монотонной настойчивостью, которая начинала действовать на нервы. Сон Джэ Мин остановился посреди гостиной, окруженный картонными коробками и грудами пожелтевших бумаг, и впервые за две недели после похорон матери позволил себе глубоко вздохнуть. Воздух пах нафталином, старыми книгами и едва уловимым ароматом сандалового дерева – запахом детства, который теперь казался таким далеким.
Как же мало я знал о тебе, мама, – думал он, перебирая содержимое очередной коробки. Его длинные пальцы – пальцы пианиста, как всегда говорила мать – осторожно касались предметов, которые составляли целую жизнь. Тридцать семь лет они прожили вместе в этой квартире, и только сейчас он понимал, что знал лишь одну сторону Сон Ми Кён.
За окном слышался привычный гул Сеула: шум автомобилей на проспекте Тхэхеран, далекий рокот метро, голоса людей, спешащих домой после работы. Эти звуки всегда успокаивали его – симфония большого города, в которой он вырос. Но сегодня они казались чужими, словно он слушал их из другого измерения.
Джэ Мин провел рукой по волосам – привычный жест, который выдавал его нервозность. В сорок два года он сохранил юношескую стройность, хотя последние месяцы ухода за больной матерью наложили отпечаток на его лицо. Высокие скулы стали более выраженными, а в темных глазах появилась усталость, которой раньше не было. Студенты в университете всегда говорили, что профессор Сон выглядит моложе своих лет, но сейчас, глядя на себя в зеркало старого комода, он видел седые нити в черных волосах.
– Ненавижу разбирать чужие вещи, – пробормотал он вслух, и звук собственного голоса показался неуместным в тишине квартиры.
Мать была скрытным человеком. О своем детстве она рассказывала мало и неохотно, всегда переводила разговор на другие темы. "Зачем ворошить прошлое? – говорила она. – Важно то, что мы здесь, в Корее, дома".
Дома… Джэ Мин усмехнулся горько. Он родился в Сеуле, учился в лучших университетах, защитил диссертацию по истории корейской диаспоры, но никогда не чувствовал себя полностью корейцем. Что-то в его облике, в манере держаться выдавало смешанные корни. Одногруппники в студенчестве дразнили его "хон хёль" – смешанной кровью. Более широкие глаза, европейские черты лица, манера держаться отличная от корейской.
На кухне тикали старые настенные часы – подарок, который мать привезла из какой-то поездки в начале девяностых. Джэ Мин налил себе чай из термоса – крепкий пуэр, который мать заваривала по утрам, – и вернулся к разбору документов.
В углу комнаты стоял старый письменный стол из темного дерева, за которым мать работала переводчицей. Русский язык она знала в совершенстве, хотя никогда не объясняла, где и когда выучила его. Джэ Мин помнил, как в детстве иногда слышал, что она разговаривает сама с собой по-русски, особенно когда готовила или убиралась. Эти отрывочные фразы звучали мелодично и странно в их корейском доме.