Мария Устинова – После развода. В его плену (страница 144)
Обхватываю себя руками, глядя в потолок.
Перед глазами — все та же сцена с кладбища.
Из кабинета выхожу успокоившаяся и тихая. Говорить не хочется. Только молчать. Глеб ничего не спрашивает, но пытается взять за плечи, как будто мы и вправду что-то друг для друга значим.
Может и так.
Я два года его знаю.
Он единственный, кто был до Дикановых и все равно остался на моей стороне. Не считая того момента, когда за волосы тащил меня в кабинете Эда.
— Все нормально?
Заглядывает в глаза.
Киваю и он отстает.
Мужчины не любят обсуждать беременность, особенно, если дети не от них.
Сажусь прямо здесь, на скамейку для ожидания. Сил нет. Закончились. Но мне хотя бы спокойно.
— Я принесу воды…
Прижимаю к себе сумку, телефон.
Слезы сами текут по щекам. Тихо, я будто оплакиваю себя впервые по-настоящему. Люди вокруг притихают, стараются отодвинутся. Обычно в больницах не плачут по пустякам, но мой повод для слез им еще труднее представить. Еще страшнее.
Вытираю щеки ладонями.
Как мне плохо!
Телефон звонит, смотрю на экран, надеясь, что перезванивает Влад, узнать, что с ребенком.
Даже не знает, чей он.
И все равно пытается сохранить видимость нормальности. Пытается сохранить
Я думаю, он просто не умеет жить по-другому.
Номер незнакомый.
Я отвечаю все равно. Это может быть что-то важное.
— Инга? — в трубке раздается женский голос, незнакомый, плавный. — Я Виктория Диканова. Жена Павла. Боюсь, нам нужно поговорить.
Шмыгаю, вытирая щеки.
Сердце ускоряется. Я почему-то боюсь эту женщину. Ее тихого, но все еще сильного голоса, несмотря на траур и боль.
— О чем?
Голос гнусавый, слышно, что плачу.
— Вашего мужа забрала полиция, — как тактично она назвала приемыша и убийцу своего сына «моим мужем». — Из СИЗО он не выйдет. Сергей считает, это начальник безопасности моего покойного мужа, что вам небезопасно находиться одной. Если хотите, можете приехать в наш дом. Он и ваш тоже.
В дом?
Она видела вообще, как ее сын, обезумев, полз ко мне, выкрикивая мое имя? Она это видела⁈
Или Сергей пытается собрать обездоленных женщин семьи под своим крылом, чтобы защитить нас? Потому что семья Дикановых за один день лишилась всех мужчин. Остались только Виктория, Карина и я. Только женщины.
Конечно, я не приеду.
— Я в больнице.
Она не спорит.
Но и не кладет трубку.
— Вы похожи на нее.
— На кого?
— На Ольгу. Ольгу Диканову, — долгая пауза. — Она была такой же… Нежной, хрупкой и загадочной. Нуждалась в заботе. Ее смерть для Влада стала огромной потерей.
Словом, как плетью бьет — не повышая голос, не меняя тон.
Ольга Диканова — мать Влада — была нездоровой ментально женщиной. Я помню, как обтекаемо он о ней говорил. И я на нее похожа?
— Я понимаю, почему Владислав выбрал вас, — продолжает она. — Не понимаю, почему это сделал мой сын.
Она видела.
Может и слышала все, что Лука сказал. По ее голосу я не понимаю, погиб он или жив.
И Влад этого не знал тоже.
Я набираюсь решимости:
— Что с ним? Он… умер?
Она долго молчит.
Очень долго.
И запоздало я понимаю, что она просто пытается справиться с голосом перед ответом, чтобы сохранить лицо.
— Мой сын сейчас борется за жизнь в реанимации между жизнью и смертью. Он потерял столько крови, что мне советовали готовиться к худшему.
— Он жив, — выдыхаю, дрожа.
— Мечта моего мужа все равно не сбудется, дети не придут его хоронить, как он хотел. Вы придете на похороны? Он любил вас.
— Извините, — произношу я слабым голосом, ко мне возвращается Глеб. — Не могу говорить.
Я отключаю телефон и кладу на колени.
Я отключилась до того, как она стала обвинять меня. Что это я принесла раздор в семью. Что это я все испортила. А может, Виктория до сих пор этого не знает.
— Ты с кем-то говорила?..
— Лука жив, — еле слышно произношу я.
Он роняет стаканчик, и вода растекается по полу.
— Не может быть…
У него такое лицо, словно получил ужасные новости. Я сижу с таким же убитым видом.
— Его мать звонила…
— Нет, сука!
Лука в больнице, Влад в тюрьме.
Я закрываю лицо ладонями, пытаясь справиться с эмоциями. Внутри бешеный шторм.
— Я не верю, она лжет, Инга! Пытается блефовать! Я видел, сколько было крови, он бы не выжил!