Мария Турн-унд-Таксис – Два лика Рильке (страница 40)

Тем не менее еще спустя пять лет в ответ на упреки некой Астрид Клэ в том, что он оставляет без ответа ее письменные объяснения в любви: «…Вероятно, с двадцати или с тридцати лет я не написал женщине ни одного письма, где был бы след нежности, симпатии, увлеченности. От меня не останется ни единого письма à la Рильке. Примите, пожалуйста, это к сведению…» А в дневнике: «Любовь – это элизиум непродуктивных, тех, кто не в состоянии мыслить и творить словесную экспрессию. Экстремальный человек в своем финальном положении не отдает своей любви, он сохраняет ее для самого себя». Что ж, именно так в мире сугубо мужском.

В своей книге Лу Андреас-Саломе пишет: «Когда, например, бывший с ним в приятельских отношениях Эрнст фон Вольцоген в одном из писем в шутку обратился к нему «пречистый Райнер, непорочная Мария», то это вовсе не означало, что душевному строю Райне-ра были присущи женственно-инфантильные черты, напротив – он отличался своеобразной мужественностью и какой-то несокрушимо нежной властностью». Вот именно: иной род и вид силы.

Случались и более сложные обертона. Касснер рассказывал, что Гофмансталь, известный вполне дружескими отношениями с «насельником» Дуинского замка, колебался в оценках. Как-то он сказал, что Рильке больше его, хотя и вышел из него, Гофмансталя. Позднее выразился в том смысле, что в Рильке несомненно присутствен поэтический материал, поэтическое вещество, но чего-то последнего, окончательного в нем нет и потому он не поэт. Касснер так прокомментировал это суждение: «Это в высший степени удивляющий приговор для столь умной, универсально– и высококомпетентной головы. Рильке, должно быть, что-то прослышав об этих шатаниях Гофмансталя или почувствовав их, однажды, оппонируя мне, назвал его фальшивым, каким тот ни в коем случае не был. Ибо колебательность Гофмансталя в его оценках шла из его чрезвычайной чувствительности <…> к воле другого… А Рудольф Борхарт, у которого место природно-стихийного начала занимала воля, а место милосердия – красноречие, память и рассудок, вообще исключил Рильке из числа поэтов, не включив в свою антологию немецких поэтов ни единого его стихотворения…» Впрочем, позднее Гофмансталь еще раз изменил свое мнение, возвратившись к раннеблагосклонному.

Мужской писательский мир крайне неровно реагировал и реагирует на Рильке. Широко известны слова Томаса Манна (на «Будденброков» которого молодой Рильке написал едва ли не лучшую из всех рецензию) о «снобизме и претенциозности Рильке, которые не могут не претить». Альфред Дёблин сообщает о жестких дебатах, которые велись (сразу после смерти поэта) по поводу того, устраивать или нет траурное литературное собрание. «Лишь немногие были за, остальные были категорически против, особенно Брехт». Но и спустя пятьдесят лет поэт Гельмут Хайсенбюттель писал:

Брехт против Рильке когда они как-то были с нами в готовности полной на заднице нас они видели и на коленях и вот это всё историей стало Брехт против Рильке Бенн против Рильке Паунд против Рильке Гертруда Стайн против Рильке…

Мировоззрение Рильке было глубоко несовременным, архаическим, не случайно его так увлекали любые сведения об эпохах, когда любовь к матушке земле была доминантна. Здесь, кстати, тянется ниточка к пониманию природы подлинного аристократизма, который сегодня уничтожен именно вследствие колоссального отторжения от хтонической энергетики, от той «сыновней» почтительности, которая и есть основание аристократического сознания. Сознание это было равно свойственно и князю, и крестьянину, ибо в основе культуры не только возделывание земли, но и ее культ, выражающийся в частности в культе мертвых и в культе предков.

Внутренняя связь и сродство с германским «мистагогом» Альфредом Шулером, буквально боготворившим землю, бросают неожиданные отсветы как раз на понимание истоков глубинной женственности в пристрастиях и вкусах Рильке. Речь может идти об инстинктивном предпочтении поэтом энергий и пульсаций инь перед энергиями ян, ставшими в двадцатом веке угрожающе доминантными и разрушающими дао; воспринимающе-пассивного начала перед агрессивным натиском на бытие и проблематику. Здесь доминантен даосскочаньский взгляд на бытие как на сферу внутри твоего собственного сознания, который делает смешными любые поспешные демарши во внешнее с целью решить проблемы души/сердца.[96] Так вот, если мы погрузимся в труды базельского правоведа и мифолога И. Я. Баховена (1815–1887), восхищенным учеником и последователем которого был Шулер, в частности в его главный труд «Материнское право», то неожиданно обнаружим описание-реставрацию мира эпохи материнского права (уровневый хронос Древнего Египта и Элевсинских мистерий, прародителем которых Орфей и был) с его ярко женственной концепцией вселенной и жизни. Ликийцы, локры, лелегры, карийцы, этолийцы, пеласги, аркадийцы, минии, телебои и другие народы той эпохи жили при так называемой гинекократии, где наследование шло по материнской линии (дочери, а не сыновья принимали власть у царицы или у властительницы рода), а сестры покровительствовали братьям. В родословных фиксировалась только материнская линия. Матери рассматривались как бессмертные, а отцы – как смертные. Самые важные жертвоприношения свершались посредством дарения девочек (известное локрийское о том предание).

Доминирование женского принципа (инь) уходило в глубину всей организации жизни, приводя к принципиально иной, чем мы сегодня привыкли, космологической модели. В ту эпоху было естественным преимущество левой, образной, пассивно-созерцающей, принимающей, постигающей, стороны перед правой – логической, деятельной, формующей, активно-агрессивной. Ночь имела более высокий статус, чем день, и была на почетно-сакральном месте: ночью свершались все важнейшие дела и действа (велись переговоры, вершился суд, свершались Мистерии). Луна была более почитаемым существом, чем солнце; земля имела приоритет перед морем и океаном; смерть, потустороннее – перед жизнью; иррациональное перед рациональным; умершие обладали большим статусом и авторитетом, чем живые; печаль более трогала сердца, чем радость. Всё пропускалось сквозь материнско-теллурический взгляд на мир и мироздание. Отцовское право более доктринально, рационально зауживающее всё и вся, категорично, надменно, вспыльчиво-тщеславно; женское право обладает духом умиротворенности и широкого взгляда, исходящего из понимания потока жизни как бесконечно превосходящего любые умственные проекции. Не формулы и доктрины, но чутьё и интуиция. Не заранее расчерченные правила, а спонтанное доверие инстинкту, голосу непостижимого. Великий консерватизм, почитаемый как божественный принцип, заповеданный предками, удерживал души от тщеславного влечения к новизне, за которой демон влечения к развлечениям. К молитве Великой матери, молящейся за Всех, прислушивался весь этнос. Дух любви, нежности и умиленности, сквозящий в рисунках и портретах древнеегипетских артефактов, сияние той несказанно блаженной улыбки, которую можно созерцать/вкусить даже в ликах сфинксов на берегу Невы в Петербурге, много сообщают о нравах тех времен. Плоть в качестве священной плоти, природно-животно-растительное начало в его прозрачно-одушевленном модусе – вот что было первенствующим в мироощущении. Дух в его готовности быть подмененным интеллектом стоял на задворках.

Мирочувствование той эпохи представляется нам парадоксальным, потому что мы утратили вкус к мистике плоти и к мистике природного. Однако женский инстинкт иррационален по сути. Женское начало устремляется к сверхъестественному и чудесному неизмеримо легче и «понятливее», нежели мужское начало, словно бы обреченное на постоянный рациональный самоконтроль. Еще Платон отмечал, что у женщин есть стихийная предрасположенность к набожности и к богобоязненности. И это, быть может, дар мудрости, а не ограниченности, как считается сегодня. Вполне понятно, почему в храмах сегодня преимущественно женщины.

Собственно, и в делах вполне мирских тоже господствовал дух примирения, уступчивости, мягкости, умилостивления и вразумления. Устремления и поползновения к брутализации нравов и обрядов пресекались. Наиболее почитаемой из богинь, естественно, была Де-метра. Разумеется, то была эпоха Орфея, главного мистагога Элевсинских (а быть может, и других) мистерий и главного героя поэтического космоса Рильке. Именно мистерии задавали тон той женственно-хтонической культуре, где самым священным символом был пшеничный колос. Не следует забывать, что именно женщины были инициаторами земледелия как способа жизни и бытия.

Эллинизм был уже вполне враждебен той эпохе. Это признавал сам Геродот, описывавший египетскую цивилизацию с ее культом материнства и животных как прямую противоположность цивилизации греческой, в особенности аттического периода.[97]

Здесь можно было бы добавить и такой существенный момент: внимательный исследователь древнеегипетской жизни не может не констатировать изумленно решающую черту их мироощущения – постижение всего в качестве существующего одновременно и вовне, и внутри. Эта изначальная слиянность внешнего и внутреннего (недихотомическое восприятие сущего) есть не что иное, как тот Weltinnenraum, о котором до Рильке писал еще Новалис: «Мы мечтаем о путешествиях по Вселенной – но разве Вселенная не внутри нас? Мы не знаем глубин нашего духа. Туда ведет таинственный путь. В нас или нигде – вечность со своими мирами, прошлое и будущее…» Именно рационально-мужская цивилизация привнесла расщепление реально-единого потока экзистенции на «то» и «это», заставив смотреть на целостность и целокупность сквозь «очки» двоичного концепта. Рильке возвращает нас, нашу психику к опыту той цельности, которой владел Орфей, существо в этом смысле в высшей степени женственное.[98]