Мария Турн-унд-Таксис – Два лика Рильке (страница 36)

«Можно ли удержать, можно ли спасти видимое иначе, нежели чем сотворив язык из отсутствия, из невидимого?» – спрашивает Рильке в конце своего земного пути. Орфический язык – язык отсутствия. «Бог присутствен для нас в своем отсутствии», – писала Симона Вейль. Присутствие, воспринимаемое только как присутствие, ущербно, плоско, тщетно-материалистично. Присутствие, воспринимаемое как одновременное отсутствие; присутствие, воспринимаемое в трансцендентном модусе отсутствия, – вот дар богов! Тленно-видимое должно быть спасено поэтом посредством невидимо-нетленного. Потому-то язык поэта не должен быть эстетикой и литературой, в нем должна быть энергия чисто поэтическая, то есть энергия самого субстрата бытия. И тогда стихотворение, созданное не языком, не его материально-звуковой и литературно-культурной силой, а духовным событием, заслуженным поэтом, его опытом «вслушивания и послушания» (актом единства медитации и монашеской аскезы), уже не будет пытаться занять какое-то место «в культуре». Оно уже в бытии. В этом смысле Рильке вполне бы понял нашего Тютчева, не придававшего материальности своих стихов какой-либо значимости, кроме случайно-символической.

Рильке бывал гостем в старинных замках, палаццо и в роскошных дворцах, он много их повидал, однако их чувствование и понимание было у него, конечно, иным, чем у княгини фон Таксис. Тот же замок Дуино, ставший для нее красивым и уютным местом отдыха, дружеского общения и великолепных концертов, для Рильке был не плоскостным, а объемным миром, он черпал из него, как из сосуда времени, вслушиваясь в голоса стен, деревьев и тех душ, что были здесь некогда телесны и чьи эманации никогда не исчезают бесследно. Легко увидеть на примере парижского опыта поэта, каким экзистенциальным объемом наполнялось у него чувствование старинной архитектурной роскоши. 20 октября 1907 года Рильке пишет из Парижа Кларе, бывшей жене, о своих странствиях по сен-жерменскому предместью мимо старых дворцов, многие из которые превратились в отели. Подробно описывает свои впечатления от отеля «Orloff», от бывшего дворца Орловых (потомков того екатерининского Орлова), о тех энергетических эманациях, о том нечто в этих старинных особняках, что «понемножку впитывается в кровь и движется посредством сердца сквозь времена, благоухая подобно древней эссенции». «Однако нужно стать отрекшимся и отрешенным от этого, завершенно-отверженным. Даже таким, кто смог бы сказывать такие дворцы, мог бы противостоять им в бедности и в наивности, но не как тот, кого они еще могли бы соблазнять. Вероятно, нужно так далеко войти в беспристрастность, чтобы отказаться даже от комментирования своих смутных чувственно-эмоциональных воспоминаний, от традиции унаследованных пристрастий, чтобы все, что благодаря им повышает силу, восторг и волю, безымянно и по-новому повернуть к собственным задачам. Нужно стать бедняком в десятом колене. И даже еще и для тех, кто был перед ним, суметь оставаться бедным, иначе возвратишься лишь к моменту до восхождения, до первого сияния. Но сверх всего нужно уметь чувствовать еще и корни и даже саму землю. Нужно уметь каждое мгновенье прикасаться рукой к земле так, словно ты первый на земле человек». Это ли не бытийное чувство процесса, свободного в том числе и от власти красоты как подавляющего тебя и манипулирующего тобою начала. Видеть дворцы и замки взором даоса, у которого есть свой «отрешенный» внутренний путь.

Марта Фогелер, жена художника Генриха Фогелера, вспоминала о чудесных вещах, которые Рильке присылал или привозил ей в подарок из своих странствий. Однажды он привез из Гессена изящный сундучок, на котором Марта с мужем прочли: «Пусть каждому дано нарисовать цветок, но вот благоухать способен только Бог». Удивительное определение и Бога, и поэзии.[90] Благоухание – самое невыразимое в словах, лежащее за пределами конвенций. Но тот, кто зарисовывает цветок, как бы он это ни делал искусно, каким бы прекрасным ни нарисовал цветок, все же не поэт, не истинный художник, ибо не коснулся эпицентра. Цветок должен благоухать. Не благоухающие цветы – литература, не поэзия. Но всё благоухающее так нежно и хрупко, так близко к смерти. И самый драгоценный и редкий цветок в новелле Рильке в «Историях о господе Боге» – цветок смерти. Именно этот цветок в саду воссоединил души немолодых супругов после долгого взаимного отчуждения. «И вот они стояли перед ним уже единодушные и молчаливые, теперь они и подавно не знали, что сказать. Ведь они понимали, что это цветет смерть, и наклонились одновременно, чтобы отведать аромата юного цветка… И с этого утра всё в мире стало для них другим».

Сегодня едва ли у кого есть сомнение в том, что искусство само по себе не исцеляет. Оно развлекает, может быть утешает, успокаивает, но не целит. Целительна личность человека, являющаяся нам сквозь «магический кристалл». Сами по себе «Дуинские элегии» не целительны, они скользнут по нас литературным крылом, если мы не прочтем их сквозь внутреннюю одиссею «записавшего их». Главное дело и успех Рильке – не поэтическое творчество, а творчество жизни. Формула хотя и избитая, но едва ли по-настоящему раскрытая. Рильке – это очистительная гроза, пронесшаяся над Европой. Кто ее заметил, тот заметил. То была гроза эроса, особого его типа. Гениальность Рильке лучше всего явила себя в том, как гениально он выбирал себе спутниц жизни, другинь и подруг. Ведь и Лу Андреас-Саломе, и княгиня фон Таксис, и Лулу Альбер-Лазард, и Баладина Клоссовская, и Магда Гаттинберг, и Нанни Вундерли-Фолькарт (равно как и другие: скажем, отнюдь не из высшего общества бедная «маргиналка» Марта Хеннебер) были не какими-нибудь «гусынями», а людьми с умом и сердцем, с незаурядной способностью переживать жизнь как чудо. Но из чего исходила эта гениальность чутья поэта? Источником здесь была именно совокупная мощь эроса, которую мы можем при первом приближении ощутить уже хотя бы по переписке поэта: им было написано около десяти тысяч писем (на конец XX века было опубликовано около шести тысячи), часто к людям малознакомым, и нередко письма эти объемом в вереницу страниц. Эта безрассудная (как полагал Рудольф Касс-нер) себя раздача особенно поражала философа вследствие того, что письма поэта он справедливо находил исполненными поэтической глубины и истинной красоты, исключительной искренности, даже страстности. Рильке вел себя не как литератор. Равно и стихи он часто писал спонтанно как безвозвратный дар конкретному человеку, рассеивая их в пространстве, не делая копий. Он не жил, он вслушивался и пел. Потому-то он благоухал. (В то время как, скажем, не менее выдающийся литератор Гофмансталь очевидно не благоухал).

Одна из женщин Рильке, художница Лулу Альбер-Лазард, оставившая еще одну (кроме двух, представленных под этой обложкой) ценную книгу воспоминаний о нем, писала: «Он всегда был открыт для тех, кто его искал. Он мог годами переписываться с какой-нибудь незначительной почтовой служащей, которую ни разу не видел или с сельским священником, с которым всего лишь как-то один час ехал вместе в омнибусе. Точно так же он завел как-то длительную переписку с калекой, прикованным к постели; когда я его позднее навестила, он признался мне, что лишь чувство братства, струившееся из писем Рильке, дало ему силы для жизни и для обретения нового жизненного содержания. В то время Рильке писал мне: “Укрепи Эльзу Эрдман в чувстве, что она всегда может мне писать, она снова и снова устремляется куда-то в даль, но ведь от нее до меня совсем недалеко… Посредством этого она могла бы продвигаться”. Найти его можно было отовсюду. Непосредственные, интенсивные отношения шли от него к отдаленнейшим местам мира».

Эта почти избыточность отклика – следствие мощи поэтического эроса.[91] С этим связана и страсть Рильке дарить цветы и преподносить маленькие презенты. Неотразимость, с какой действовал этот некрасивый, тщедушно-болезненного телосложения человек на женщин, имеет в себе тайну донжуанского свойства. При этом я вспоминаю Ортегу-и-Гассета, называвшего подлинным донжуаном не того, в ком женщины пробуждают страсть, а того, кто пробуждает страсть в женщинах. Всего один пример. Любовная переписка Рильке с Баладиной Клоссовской (талантливой танцовщицей, матерью двоих сыновей, из которых один, Балтуш, стал со временем весьма знаменитым французским живописцем под псевдонимом Балтус) только с 1 февраля по 9 апреля 1921 года составила 36 писем поэта и 38 – Бала-дины. (И это лишь то, что опубликовано). Рильке уединился в замке Берг всего лишь на зиму для важной творческой работы и с согласия возлюбленной. Однако она и двух недель не может прожить без него и бомбардирует его страстными призывами. Вечером 3 января она пишет: «Я чувствую, что вы уже так удалились от меня, вы уже не приходите ко мне по ночам…» Спустя два дня пишет, что ему достаточно лишь позвать ее: «И я тотчас же забуду всё: и свое имя, и свой дом, и свою семью. Любимый, я жажду раствориться в тебе, ты – моя родина, я хочу забыть о своей способности говорить, я не хочу слышать ничего, кроме нашей крови и ударов наших с тобой сердец…» Наконец, прозрачно намекает на возможность самоубийства. Рильке все бросает и мчится в Женеву…