Мария Турчанинофф – Наондель (страница 38)

– Это что такое? – воскликнула одна из черноволосых. – Откуда это?

Она закрыла рот рукой, почувствовав исходивший от меня запах.

– Не будь такой дурой, – язвительно ответила старая женщина. – Должно быть, ее привез Искан. Я слышала, что сегодня ожидали его приезда.

Светловолосая повернулась к ней.

– Значит, и Орано вернулся домой.

Старушка улыбнулась – по этой улыбке я поняла, что она мать Орано.

– Я приготовила его любимое блюдо.

Она хотела сказать что-то еще, но тут ее прервала одна из молодых:

– Она так и будет тут стоять? Не останется же она здесь? Я отказываюсь спать с ней в одной комнате!

– Ты противишься воле господина? – спросила темнокожая низким грудным голосом. – Хочешь послать к нему гонца с донесением: я не хочу жить с новой женщиной? Думаешь, он предоставит тебе отдельную комнату, Аберра?

За столом молодых женщин возникла тишина. Светловолосая криво улыбнулась. Наконец поднялась одна из молодых, у которой на руках и ногах было особенно много браслетов.

– Ну что ж, я счастлива, что у меня отдельная комната. Я ухожу туда. Мой господин наверняка навестит меня сегодня ночью.

Она вышла из зала через маленькую дверь, остальные принялись строить рожи у нее за спиной.

– Я бы на ее месте остереглась, – сказал та, которую назвали Аберра. – Она так долго пробыла любимицей господина – наверняка он скоро выберет себе новую.

– Может быть, вот эту? – ответила ей другая, кивнув головой в мою сторону. Они засмеялись. Тем временем старая женщина задумчиво рассматривала меня.

– Что будем с ней делать? – негромко спросила она светловолосую.

Стены позади них стали изгибаться. Я пошатнулась. Давно не ела и не спала.

В эту минуту из темного угла появилась еще одна женщина и беззвучно подошла ко мне. Ее крепкие руки подхватили меня как раз в тот момент, когда я готова была упасть. Я успела увидеть большой нос, строго зачесанные назад волосы, полные губы. Потом все погрузилось в черноту.

Когда я очнулась, вокруг было мягко. Постель, подушки, прикосновение шелка к моей коже. Кто-то поднес к моим губам чашу с водой, но эти руки принадлежали не Орано, они были не детские. Большие сильные руки. Тьма подкатывала и уходила, я то просыпалась, то снова забывалась. Мое тело не желало пробуждения. Сон стал моей отдушиной. Но руки все время оставались рядом, кормили меня супом, мягкой пищей, поили горькими отварами. Иногда я чувствовала, как они проходятся по моему телу, моют меня, меняют повязки. Всегда легко и мягко. Приходя в сознание, я все равно не открывала глаз.

Иногда меня отправляли к нему. Он делал свое дело. После этого меня снова приходилось мыть, залечивать новые раны. Я не открывала глаз. Там, внутри, оставалась настоящая я, но он не мог меня видеть.

Потом настал день, другой, третий, когда он не посылал за мной. Я открыла глаза и увидела солнечный свет. Забранное решеткой окно, шкаф, сундуки, ковры, подушки. За окном на дереве пела птица. Тело мое болело, но не сильно. Я села в постели, в которой лежала. В комнате была дверь. Закрытая. Когда я попыталась встать на ноги, они подогнулись, и я со стоном откинулась назад. Тут же открылась дверь, и вошла она – с большим носом и мягкими руками.

Тут же очутившись рядом со мной, помогла мне сесть, занялась новой повязкой, где он порезал мне угол рта.

– Ты можешь есть?

Я потрогала рану языком изнутри. Открыла рот и сморщилась от боли. Помотала головой.

– Может быть, помоешься? Или попьешь?

Голос ее звучал хрипло. Мне он понравился.

Я кивнула. Она улыбнулась.

– Хорошо. Тогда начнем с купания. Подожди чуть-чуть.

Пока ее не было, я сидела неподвижно, откинувшись на подушки. Солнце, падавшее в комнату через решетку, согревало мои ноги. Я была обнаженная, но не смотрела на свое тело. Свои шрамы я всегда носила с гордостью. Они служили доказательством, что я отчаянно билась в бою. Но этим ранам не предшествовала борьба.

Женщина вернулась с большим куском голубой ткани, которую обмотала вокруг меня. Потом повела меня, медленно и терпеливо, из комнаты, через зал с фонтаном, где несколько пар любопытных глаз провожали нас, но никто не заговорил со мной, наружу через другую дверь и вниз по лестнице. Последняя дверь, которую она открыла, привела в комнату, заполненную паром. Она повела меня в бассейн с горячей водой, и я застонала, потому что все мои раны и царапины засаднило. Но потом боль сменилась приятным чувством. Моя спутница засучила свои шаровары, подошла ко мне и начала мыть мое тело и волосы чем-то пенящимся и вкусно пахнущим. Иногда, когда она прикасалась к какому-нибудь месту на моем теле, которого касался он, я с трудом сдерживалась, чтобы не шарахнуться от нее. Но это были добрые руки, желавшие мне добра. Вскоре я смогла отогнать образ ненавистного мужчины и предоставить себя ее заботам.

Потребовалось немало времени, чтобы оттереть все, что прилипло ко мне. Пока я лежала в постели, она обтирала меня тряпками, но таким образом очень трудно отмыть все. Волосы пришлось мыть особенно долго, они спутались, в них застряло и засохло много всякого разного. Часть она просто остригла ножницами. Мои ракушки и кости моржа она убрала, не говоря ни слова. Они принадлежали воительнице, а я уже больше не она.

После мытья она осторожно вытерла меня и смазала мои раны пахучими мазями. Пока она все это делала, я стояла неподвижно. Но, когда она закончила и завернула меня в чистый кусок ткани, я впервые открыла рот:

– Твое имя?

Она опустила глаза, словно смутившись.

– Эстеги.

– Сулани.

Она подняла глаза.

– Я знаю.

Поскольку я посмотрела на нее с удивлением, она прибавила:

– Орано рассказал матери. Мы немного знаем, кто ты.

– А ты? Ты… – Я не знала, какое слово употребить. Все здесь – от золотых ворот до еды, мытья, запахов, звуков – было мне чуждо. – Жена?

Она рассмеялась. Ее смех напоминал лошадиное ржание.

– Я служанка. С детства служу в дайрахезине визиря. Раньше я служила его матери.

– Спасибо.

Она поняла, о чем я говорю, – лицо ее стало серьезным. Старательно закрутила ткань вокруг моего тела. Похлопала узел у меня на груди. Руки у нее были не старые, но и не молодые. Она была старше меня, но я не могла сказать, насколько. Повинуясь порыву, я схватила ее руку, ощутив костлявую тыльную сторону ладони. Поднесла к губам и поцеловала.

Эстеги замерла. Уставилась на меня, когда мои губы коснулись ее кожи. Шея у нее покраснела, румянец залил лицо. Она поспешно отдернула руку. Вероятно, я что-то сделала не так. Опустив руки, я больше не пошевелилась, пока она не открыла дверь и снова не вывела меня на лестницу.

Когда настала ночь, я лежала и думала о ее имени. Эстеги. Оно напоминало мое собственное.

Полководцу не понравилось, что я чистая и от меня хорошо пахнет. После мытья его интерес ко мне упал. Он посылал за мной, но не каждую ночь, и его наклонности утратили прежнюю остроту. Мои раны стали затягиваться.

Я держалась обиняком. Другие женщины с их рукоделием, одеждой, сплетнями и концертами в саду не хотели со мной знаться, а я – с ними. Старшая, Кабира, которая, как я скоро узнала, была первой женой, появлялась в дайрахезине редко. Светловолосую, Гараи, я иногда видела в саду. Темнокожая, Орсеола, часто бывала по ночам во дворце правителя, а потом спала весь день.

Компанию мне составляла Эстеги. У нее всегда было много дел, она была личной служанкой Кабиры, и Кабира постоянно давала ей поручения. Но, едва у нее выпадала свободная минутка, она приходила в мою комнату. Обычно она приносила мне еду. Помогла мне разработать ноги и руки, когда мои раны зажили, и я снова могла шевелиться. Я опиралась на нее, когда мы бродили по саду, и она рассказывала мне обо всех чудесах, окружавших нас.

Для меня же самым большим чудом была она.

Она собрала и сложила вместе все то, что от меня осталось. Мое тело. Мою душу. Своими заботами она снова сделала меня человеком. Настолько, насколько я могла им стать. С самой первой прогулки по саду Охаддина моей силой стала она. Долгое время все считали меня сильной, способной их защитить, дающей спокойную уверенность. Но для меня Эстеги стала единственным источником спокойствия и уверенности, который остался мне в этом мире.

Кабира

В Искане появилась новая тьма. Он все чаще пил плохую воду Анджи. Когда-то такие красивые карие глаза почернели, так что зрачки и радужка стали неотличимы друг от друга. Внешне он был, как обычно, спокоен, холоден и собран, но под поверхностью происходило брожение. Новую женщину он использовал так, что это было за гранью моего понимания. Эстеги рассказала мне и Гараи, что происходило, как выглядела Сулани после визитов к нему. Эстеги трудно было найти слова, чтобы это описать, она запиналась, ее руки чертили что-то в воздухе, потом она сдавалась и опускала их, глядя на нас открытым и беспомощным взглядом. Мы были бессильны. Ничего не могли сделать. Никто не решился бы привлечь к себе внимание Искана. Вероятно, в мире за пределам Охаддина появились препятствия и неудачи, о которых мы ничего не знали, – что-то тяготило его душу. Что-то заставляло пить так много уаки. Дайрахезин был замкнутым мирком, мало что из большого мира долетало до нас. Сонана женили на дочери одного из приближенных правителя. Я была этому рада – и Корина, и Энона женили на дочерях наместников, теперь они жили и правили в их провинциях и редко бывали в Охаддине. Но хотя Сонан и его жена жили в Охаддине, где-то возле дворца, я видела его довольно редко. Теперь у него подрастала собственная дочь, однако были дела, которые возлагал на него отец. Он стал взрослым мужчиной, у которого оставалось слишком мало времени на общение с матерью.