Мария Турчанинофф – Наондель (страница 35)

– Река, – с изумлением произнес полководец. – Она значит куда больше, чем я думал. Умница, мой мальчик.

Смутные фигуры, склонившиеся надо мной, исчезли. Но вот мужчина присел передо мной на корточки и поднес что-то к моим губам.

– Пей.

Челюсть у меня была сломана, так что даже если бы я хотела, то все равно не смогла бы. Влив немного воды мне в рот, он стал ждать, не шевелясь. Через какое-то время он дал мне еще глоток. Тут я уже смогла проглотить. Боль стала постепенно уходить.

– Смотри, – проговорил мужчина, обращаясь не ко мне, а к ребенку, – вода Анджи исцеляете так быстро – никогда не видел ничего подобного.

– Это потому, что она уже исполнена силы. Река и Анджи похожи.

– Похожи, но не одно и то же, – сознание уплывало, я едва расслышала последние слова. – Я хотел бы побольше узнать об этой силе, но она слишком велика, ею трудно управлять. Вероятно, существуют и другие, такие как она, – воины реки, преисполненные силы воды. Мы должны уничтожить реку.

Очнувшись, я не могла понять, утро уже или еще ночь. Сумеречный свет в шатре был тот же самый, как когда меня привели сюда. Я лежала на боку, щекой на мягком ковре. Во рту у меня пересохло, но тело не болело. Я вытянула руку, потом другую. Садясь, я почувствовала тяжесть на шее. Ощупала пальцами ключицу и обнаружила у себя на шее тяжелый металлический воротник. Цепь, идущая от него, кончалась железным кольцом, ввинченным в землю.

Движение в шатре. Здесь кто-то есть. Я поспешно попятилась назад, пока не уперлась спиной в ткань шатра.

– Почему ты оделась мужчиной? – спросил звонкий голосок.

Ребенок. Он сидел на горе красных и синих подушек перед низким столиком, на котором горела лампа и были разложены свитки. Он разглядывал меня без всякого страха, без всякого выражения на лице. Волосы у него было короткие и темные, глаза почти черные. Ни его отца, ни охраны я не заметила.

– Почему ты оделась мужчиной?

Я сделала жест рукой, указывая на свою одежду, и покачала головой. Если мне удастся подманить ребенка к себе, то я смогу заставить полководца отпустить меня. Или отомстить, убив его дитя. Отомстить за то, что он заставил мой народ бежать. За то, что отнял у них дом. Мой дом. Я воин Реки. Отомстить – мой долг.

Ребенок внимательно оглядел меня.

– Ты права. У тебя одежда не мужская и не женская. И волосы у тебя не стриженные. Когда я увидел тебя, я подумал, что все дикари носят длинные волосы, – он подался вперед, – с ракушками и морскими гребешками.

Я не сводила с него глаз, пытаясь приманить его к себе. Но он не пошевелился.

– Только ты, да? Только ты так носишь.

Я кивнула, так что ракушки и устрицы у меня в волосах зашуршали. Там есть еще моржовый бивень и зубы выдры. Я подняла руку и поманила мальчика к себе, но он только покачал головой с самым серьезным выражением лица.

– Нет. Ты опасна. Я вижу. Очень опасна.

Он склонил голову набок.

– Ты почти такая же опасна, как мой отец.

Ребенок кивнул.

– Ты это заметила, ты тоже. Потому что в тебе есть то же самое. То же, что в моем отце и во мне. Он может выбирать, пользоваться этим или нет. А я не могу.

Некоторое время он молча смотрел на ковер, потом снова поднял на меня глаза.

– Но ты дерешься как мужчина. Зачем? Тебе ведь это необязательно. Ты можешь сидеть дома, вышивать или играть на цинне, если хочешь.

– А кто тогда будет защищать мой народ? Мою Реку? – слова царапали мне горло. Я уже и не помнила, когда в последний раз говорила.

– Мужчины, само собой.

– Почему они, а не я?

Мальчик долго сидел молча. Впервые выражение его лица изменилось. Он задумчиво жевал свою нижнюю губу, озабоченно сдвинув брови.

– Но ведь они сильнее!

– Я убила сотню сильных мужчин твоего отца.

– Но ты не такая, как все. Ты…

Он не находил слова.

– Я воин Реки. Моя жизнь посвящена Реке. Она дала мне часть своей силы. Ее не волнует, что у меня между ног.

Мальчик покраснел и отвернулся. Я скорчилась в углу, упершись лбом в колени. Я должна придумать, как мне сбежать. Сбежать или умереть, отомстив.

Чуть позже в шатер вошел полководец, одетый по-дорожному. Он подошел к сыну.

– Она что-нибудь сказала?

Мальчик бросил в мою сторону быстрый взгляд.

– Нет, отец. Не знаю, может ли она говорить. Может быть, она дала обет молчания?

– Досадно. Я мог бы заставить ее заговорить, но у нас нет на это времени. Необходимо как можно скорее обезвредить реку. Я послал за Сонаном. Он встретится с нами у истока. Судя по моим картам, исток в нескольких днях пути к востоку.

– Как ты убьешь реку, отец?

– Сонан привезет мои свитки, – ответил полководец, собирая вещи в шатре. – Я уверен, что в них кроется ответ.

Написанные слова! Как будто они могут убить мою могущественную Реку! Идти вверх по течению – это хорошо. Значит, у моего народа будет предостаточно времени, чтобы уйти далеко на своих каное. Я улыбнулась своим коленям. Но, казалось, мужчина почувствовал мою насмешку. Он подошел ко мне.

– Думаю, дикарка нам поможет. Когда настанет час.

От его слов сердце у меня в груди на мгновение остановилось. Я и Река – одно. Пытками, вероятно, можно вырвать у меня ее тайны. Я не знаю, как можно убить Реку, но вдруг я знаю нечто такое, что он сможет использовать?

Я должна умереть. Вот единственный ответ. Единственный способ спасти Реку. Но, казалось, он вновь прочел мои мысли, словно заглянув внутрь меня.

– Я перенес твою смерть подальше. Теперь ты не властна над ней.

Он сломал каждую косточку в моем теле, не прикасаясь ко мне. Наверняка он может распоряжаться и моей смертью.

На восток мы отправились небольшим отрядом. Полководец, его сын, его ближайшие соратники и около пятидесяти воинов. Примерно половина из них ехала верхом, остальные были пешие. Последними шли несколько кляч, груженных шатром и прочим необходимым имуществом полководца. Я шла, прикованная к седлу последней лошади. Военный трофей. Полководца и его сына я видела редко, они скакали впереди.

Все мои раны затянулись от могущественной воды, которую мне давали пить. Даже вода самой Реки не могла бы исцелить так быстро. Мы ехали по моим родные местам. Здесь я выросла, здесь играла и работала с тех пор, как много лет назад Онна заманила меня в свой глинобитный домик первой миской соленой рыбы и куском свежего хлеба. Изголодавшаяся, без денег, я скиталась вокруг много дней, воруя еду, когда мне это удавалось. Но Онна дала мне еду. А потом и дом. Не ожидая оплаты. Ничего не потребовав взамен.

Кусты и деревья расступились, и мы двинулись по склону первого холма. Река осталась слева от нас – слишком далеко, чтобы я могла ее услышать. Но с того дня, как я стала воином Реки, у меня появилась способность ощущать ее, сколько бы я ни удалялась от нее. Земля у меня под ногами была добрая. Крепкая, упругая, по которой легко ходить. Я шла с прямой спиной, как и положено народу Реки. Я считала себя одной из них, хотя и прибилась к ним позже.

Потом Онна рассказала мне, что сочла меня гораздо моложе, чем я была на самом деле, из-за того, что я так отощала. Когда я решилась переступить ее порог, привлеченная первой миской соленой рыбы, меня накормили горячей едой – тушеными мидиями и пивом, которое сварил ее сосед, пирогом с ягодами и орехами. Я поспешно проглотила все это, в уверенности, что она что-то захочет в уплату. За все годы скитаний по дорогам никто не давал мне ничего бесплатно. Никогда. Каждый раз мне приходилось расплачиваться. Я подумала, что вряд ли ее интересует мое молодое мясо. Она старая женщина. Должно быть, она из тех, кто обладает знаниями. Может быть, она захочет забрать у меня зрение. Или мои воспоминания. Возможно, она уже забрала их, пока я ела, а я и не почувствовала.

– Забери их, – сказала я. – Забери их все.

Она посмотрела на меня своими водянистыми глазами. Молча протянула мне еще кусок пирога. Осторожно ощупав мысленно свою душу, я обнаружила, что все воспоминания на месте – такие же четкие и ясные, как когда они создавались. Утро, когда я вошла в дом, просидев всю ночь рядом с опоросившейся свиньей, следя, чтобы она не задавила новорожденных поросят. В доме было тихо. Не было огня в печи, меня не ждал завтрак. Мать и отец в своих кроватях, уже окоченевшие. Братик в колыбельке, выгнувшийся от боли, тоже уже окоченевший. Болезнь, унесшая их, оставила пузыри на руках и лицах.

Все дома в деревне заполнены тишиной и смертью. И я, просидевшая всю ночь в свинарнике, – единственная, оставшаяся в живых.

Я зажала глаза ладонями. Воспоминания не уходили. Ничто не могло прогнать их.

– Забери их! – закричала я. – Забери! Я больше не могу носить их!

Онна молчала, глядя на меня добрыми глазами.

Иногда мне хочется, чтобы добро никогда не попалось на моем пути. В самые черные моменты я говорила об этом Онне. Била ее за то, что она спасла меня. Проклинала ее, плевала на нее, царапала ее лицо. И каждый раз она отвечала мне еще более упрямой любовью.

Река подарила мне Онну. Дала мне дом, народ. Потом подарила мне меня. А в конце концов отняла у меня все.

Во время перехода со мной обращались как со скотиной. Мне давали много воды – не воды Реки, это я сразу заметила. Если бы мне дали выпить ее, я сумела бы сорвать с себя кандалы. Когда по вечерам мы разбивали лагерь, мне давали хлеб. Я привыкла голодать, так что еда показалась мне вкусной. Мужчины оставили меня в покое, не мучили меня. Плевали на землю у моих ног, проходя мимо. Я вызывала у них страх и отвращение. Женщина, выше их ростом, сильнее их. К такому они не привыкли.