Мария Турчанинофф – Наондель (страница 30)

– Мериба, цветок мой, подойди ближе, – произнес Искан, жестом подзывая ее. – Как…

Он осекся, увидев ее живот. К этому моменту она была примерно на седьмом лунном месяце, живот округлился.

– Видать, долго я был в отъезде, – проговорил он. – Цветочек уже плодоносит. Иди сюда.

Мериба смущенно приблизилась к своему господину. Он положил руку на ее живот, она красиво покраснела. Кабира отвела глаза. Руки ее были крепко сжаты на коленях. Искан издал негромкий звук – не то чтобы вздох, но что-то похожее. Мериба вздрогнула. Он убрал руку.

– Ступай за мной, – велел он и пошел к двери. – Мы с тобой немного прогуляемся по саду.

В растерянности, но по-прежнему с красивым румянцем на щеках она последовала за своим господином. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, и свет наших ламп заколебался. Кабира быстро поднялась и поспешила к окну. Через некоторое время до нас донеслись из сада их голоса – нервозный смешок Мерибы, низкий голос Искана. Стоял очень тихий вечер. Я встала рядом с Кабирой. В темноте ничего нельзя было разглядеть – Искан не взял с собой слуг с факелами. Свет луны рисовал четкие контуры деревьев и кустов.

И тут раздался этот звук. Тот, который я научилась узнавать на слух. Среди ночной тиши все было слышно очень отчетливо: заскрипел ключ в замке, открылась тяжелая металлическая дверь. Кабира поспешно отвернулась от окна.

– Этому невозможно помешать, – проговорила она самой себе, заламывая руки. – Ничего не могу поделать. Ничего.

Редко я видела Кабиру такой взволнованной. Она поспешила в свои комнаты и закрыла за собой дверь.

Орсеола была у правителя, так что я стояла одна, вглядываясь в лунный свет. Снова стало тихо. Ни ветерка. И тут деревья зимил зашуршали кронами. Этот шелест невозможно было не услышать. Они что-то рассказывали мне, и моя кровь запела в ответ, но понять суть послания мне в тот момент было не дано.

Утром я проснулась от долгого крика. Кричала Мериба. У нее начались роды. Слишком рано. Я схватила с собой то, что мне могло понадобиться из трав и отваров. Эстеги уже ждала меня у комнаты Мерибы. Никаких старушек и матушек не сбежалось, чтобы наблюдать эти роды, когда не жена, а всего лишь наложница производила на свет очередного наследника. Мы вошли – к моему удивлению, у постели Мерибы стояла Кабира. Лицо у нее побелело, вокруг рта пролегли глубокие морщины.

– Она промучилась долго. Молча, – коротко сказала она. – Ее силы на исходе.

Я увидела, что так и есть. Глаза у Мерибы ввалились, кожа на скулах натянулась. Дыхание было слабым и поверхностным. Я подняла одеяло и пощупала живот. Все признаки плохие.

Тут она открыла глаза, и у меня перехватило дыхание. Они были совершенно черны. Белка вокруг зрачков не осталось. В ней разверзлась пропасть. Я взглянула на Кабиру, которая поначалу сжала губы, но потом нехотя проговорила:

– Он всегда так делает. Когда носишь девочку.

И тут мне все стало ясно. Сыновья Кабиры. Почему она никогда не отвечала на вопрос о том, сколько раз была беременна. Вчерашняя прогулка Искана и Мерибы к источнику. Во мне зажглась ненависть, жгучая и мощная. Использовать силу земли для таких дел! На свое усмотрение распоряжаться жизнью и смертью! Уничтожать девочек в своем роду как нечто ненужное. Так извратить то, что можно было использовать для добра!

Я сделала для Мерибы все, что могла. Она была почти без сознания от боли и не могла говорить, а отвар, который я дала ей, мало облегчил ее страдания. Но оставалось совсем немного, и ребенок был маленький – в конце концов он вылез в потоке воды и крови. Все было совершенно в маленьком тельце: пальчики и крошечные ноготочки, изогнутые ножки, мягкие округлые ступни. Веки как лепестки роз.

Это был самый тяжелый момент в моей жизни. Она хотела жить. Но она была слишком маленькая. Я положила ее на грудь матери, где она и испустила дух. В эту минуту я отвернулась, глядя в окно. Никогда еще не чувствовала себя настолько бессильной.

Мериба уже ничего не понимала. Черная вода разрушала ее изнутри, она билась, тряслась и стонала. Ужасная смерть. Кабира, Эстеги и я сидели у ее постели до самого конца. Кабира держала ее за одну руку, я – за другую. Я бормотала молитвы земле взять ее тело и дать ему новую жизнь. Здесь, в Каренокои, они верят в другое, но долг мудрой женщины проводить умирающего на другую сторону. Мы с ней делили одного мужчину, Мериба и я. Это связывало нас узами, которые нельзя было отрицать.

Когда она наконец смогла оставить свое полное боли тело, мы некоторое время сидели в молчании. В окно светило солнце, снаружи доносились детские голоса. Сыновья Кабиры играли в саду. Я закрыла черные глаза Мерибы. Эстеги поправила одеяло, укрывавшее два мертвых тела. Кабира зажгла три свечи. Не могу сказать, что я оплакиваю Мерибу. Но испытываю ужасную скорбь по ее дочери – маленькой девочке, отец которой решил, что ей не стоит жить. Ее маленькое тело – бугорок, едва видневшийся под одеялом. Волосы на затылке черные и курчавые.

Мы вышли из комнаты. Кабира послала Эстеги с посланием к господину и велела принести чая и супа, чтобы подкрепить наши силы. Мы поели вместе в маленькой тенистой комнате. Она приказала подать нам суп из овощей и грибов, я была благодарна, что в нем нет мяса.

Доев, я посмотрела на Кабиру.

– Ты выжила.

– Три раза.

Она долго молчала.

– Думаю, я выжила потому, что выросла на воде Анджи. Я привыкла к ней, хотя и никогда не пила ее, когда она уаки. Мое тело свыклось с ее силой.

– Поэтому ты так тревожилась по поводу ее беременности?

Кабира медленно кивнула.

– Но я не подозревала, что она может умереть.

Распахнулась дверь в зал, и ворвался Искан. Не говоря ни слова, он пошагал в комнату Мерибы. Пробыв там совсем немного, вернулся назад. Мы сложили руки и в молчании смотрели на него. Он зло уставился на нас.

– Она мертва!

– Вряд ли это для тебя неожиданность, – ответила Кабира.

Я была поражена ее смелостью. Глаза у Искана были дикие и почти такие же черные, как у Мерибы.

– Я этого не хотел. Ты! – он указал на меня. – Ты убила ее своими ядами! Ты всегда завидовала ей!

– Ты дал ей воду Анджи, Искан? – глаза Кабиры пылали. – Если ты это сделал, то ее убил ты, а не Гараи.

– Молчи, женщина!

Подскочив к ней, Искан ударил ее по губам.

– Страж! – он указал на меня. – Тридцать ударов плетью!

Мое наказание подлежало исполнению немедленно. Прямо здесь, в зале, страж должен был стащить с меня куртку, но я остановила его. Сняла ее сама, и рубашку под ней. Свернула их и положила на подушку. После этого наклонилась вперед.

Каждый удар оставлял кровавый след. Жертва. Тридцать новых шрамов, и я посвятила их Анджи, и Мерибе, и маленькой новорожденной девочке, и всем дочерям Кабиры, и моим сестрам.

Если бы он и вправду думал, что я убила Мерибу, он велел бы казнить меня. Он прекрасно знал, кто виноват. Но не желал нести ответственности.

Теперь он завел себе четырех новых наложниц. Молоденьких, красивых, которыми легко управлять. Я не отличаю их одну от другой. Они на удивление похожи – и это явно входило в его намерения. Он не хочет привязываться ни к одной из них. Он был привязан к Мерибе, я видела это в его глазах – насколько он вообще может привязываться к человеку. Одна из них уже в положении. Думаю, он даст ей родить ребенка, вне зависимости от пола.

Кабира переменилась. Все время о чем-то думает. Я не знаю, о чем, но мне за нее страшно. В ней есть какая-то тьма, до которой я не касаюсь. Мы не говорим о сокровенном. Но все чаще ищем общества друг друга. Орсеола держится сама по себе, а мы с Эстеги и Кабирой снова сидим втроем, рисуем, пишем и пьем чай. И я тоже все время размышляю. Потому что теперь я хочу не просто принести жертву. Не только отомстить. Я хочу освободить Анджи, но не знаю, с какой стороны подойти к этой задаче.

Кабира

И вот наступила ночь, когда Эстеги разбудила меня известием, которого я так давно ждала: мать визиря умирает. Сидеть у постели умирающей было моим долгом как жены Искана, и двое стражей сопроводили меня и Эстеги через золотые ворота дайрахезина. Впервые с тех пор, как построили новый дворец, мне довелось посетить тот этаж, который Искан обустроил для своей матери. Место, где она воспитывала моих сыновей, держа их вдали от меня, сделав их похожими на Искана – по крайней мере старшего. Все они спали, я велела не будить их. По крайней мере пока.

Мы прошли сквозь большие комнаты, обставленные без особой роскоши. В одном зале с полами из розового и белого мрамора и многочисленными красными колоннами не было ничего, кроме алтаря, на котором горели свечи и курился фимиам. Пол перед алтарем был усыпан лепестками роз. Наверное, он воздвигнут в память об отце Искана.

Старуха и не подозревала, что ее мужа убил их собственный сын.

Наши шаги эхом отдавались в залах, когда мы спешно шли по ним. Эстеги указывала дорогу, и меня поразила мысль, что она бывала здесь раньше. Она, простая служанка, перемещалась по дворцу свободнее, чем я, жена визиря. Я посмотрела на ее длинную худощавую тень, скользившую по полу, и на мгновение ощутила укол зависти. Как отражение луны в воде Анджи. Потом все чувства снова притупились.

Старуха лежала в комнате, среди теней и дрожащих языков пламени. У изножья ее кровати сидели несколько плакальщиц. Лица их уже были выкрашены в белый цвет, в руках они держали латунные колокольчики и звонили в них, распевая скорбные песни, которые сопровождают в нужном направлении дух, покидающий тело. На столике рядом с кроватью стояли блюда и кубки со всем тем, что потребуется Изани ак Ошиме-чи в ее последнем пути. Золотые и серебряные монеты. Фимиам, табак и вино. Семь ракушек для семи рыб. Посмотрев на эти предметы, я вспомнила, что мои родители умерли без этих даров. Моему брату и сестрам никакие плакальщицы не помогли найти верный путь.