Мария Турчанинофф – Наондель (страница 27)

Ее сыновья растут. Корин уже на пороге взросления. Я знаю: холодность сыновей по отношению к матери – ее величайшая скорбь и мучение. Она скрывает чувства за маской безразличия.

Но кое-что произошло. То, чего я ждала вот уже несколько лет. Как всегда, нам ничего не сообщили заранее. Однажды утром я сидела в большом зале, срисовывая цветок. Кабира переписывала каллиграфией стихотворения в декоративный свиток. Сейчас зима, в помещении горело несколько жаровень, но они не могли прогнать холод. С нами была Орсеола – в ту ночь она не ткала сон господину и поэтому не спала утром. Она сидела, держа в руках странную работу – колесо, сделанное из камыша; я видела, как она собирала его у пруда днем раньше. Время от времени она вырывала из своей черной головы волос и вплетала его в работу. Я так и не привыкла, что она тоже с нами. Столько лет мы сидели за работой вдвоем, госпожа и я. Когда появилась Орсеола, равновесие нарушилось – господин даже не ночует у нее, а правитель посылает ей дорогие подарки в благодарность за сны, которые она ему соткала. Наш язык она выучила быстро, но слова произносит не так, как мы. Говорит она немного. Однажды я обнаружила ее в саду на самой верхушке дерева. Я сделала вид, что не заметила ее, и прошла мимо. Но в тот момент у меня возникла мысль, насколько она молода. Моложе, чем была я, когда попала сюда. Ребенок, превращающийся в женщину. С тех пор я пыталась вести себя с ней любезнее. Но это трудно. Она говорит, что видит наши сны, и смеется, словно это шутка. Но мне совсем не смешно.

Что она видит в моих снах? Видит ли она, как я лечу над пустыней Мейрем? Видит ли она, как я танцую под луной с моими сестрами? Видит ли, как я гонюсь за чем-то по пустыне, разбивая ноги в кровь, но так и не могу догнать?

Дверь в дайрахезин с грохотом распахнулась. Мы все трое подняли глаза от нашей работы. Вошли два стража, а за ними – слуга, несший сундук и несколько мешков. Последней вошла юная черноволосая красавица. Думаю, примерно так выглядела Кабира лет пятнадцать назад. На красавице была желтая куртка с розовой вышивкой – не блестящей, но очень добротной работы. На ногах и руках у девушки было множество украшений. Почти как невеста. Но только почти. Она остановилась на одном из красных ковров, опустив руки, наблюдая, как служанки, понукаемые стражами, побежали в одну из пустых комнат, поставили туда сундук и принялись распаковывать мешки. Одной из них была Эстеги. Кто-то принес перину и подушки, другая – лампы.

С нами стражи не разговаривали. Кабира отложила кисть и сплела пальцы на животе. Ни один мускул у нее на лице не дрогнул. Я повернулась к ним спиной и продолжала рисовать. Понимая, что все это означает, я однако не могла разобраться, что я чувствую. Радость. Наконец-то я свободна! Страх. Теперь я больше не могу избегать своей главной миссии.

Я сидела и рисовала. Позади меня слышались усердные шаги по полу. Стражи отдавали краткие распоряжения. Но вот дверь дайрахезина захлопнулась, повернулся ключ в замке. Цветок на листе передо мной получился совершенно кривой, ничуть не похожий на образец, стоявший передо мной в вазе. Мне придется предпринять еще одну попытку.

Кабира медленно поднялась. Я бросила взгляд через плечо. Черноволосая осталась стоять. У дверей замерла Эстеги, ожидая приказа. Орсеола вернулась к своей работе. Вид у нее был такой, словно она слушала музыку, ловя звуки, доступные только ей. Кабира обошла новенькую со всех сторон.

– Она выглядит здоровой, это хорошо. Сколько тебе лет, девочка?

– Девятнадцать, – шепотом ответила та.

Кабира взяла ее за подбородок.

– Открой рот.

Девушка сделала, что ей сказали, но бросила на Кабиру взгляд, которого ни одна из нас не пропустила.

– Все зубы на месте. Прекрасный возраст.

Выпустив подбородок девушки, она вытерла руки о ее куртку. Словно случайно. Словно забывшись.

– Он купил тебя?

Черноволосая покачала головой и приподняла подбородок. Самую малость.

– Отец подарил меня. Хотел ублажить визиря.

– Ну что ж, позаботься о том, чтобы выполнить желание твоего отца. Эстеги! Принеси из моей шкатулки два гребня.

Поклонившись, Эстеги поспешила в комнату Кабиры. Я медленно скрутила свой рисунок. Два гребня – это больше, чем один. Любое положение лучше, чем быть рабыней.

Девушка, похоже, хотела пойти в свою комнату, но Кабира остановила ее, ничего не говоря и даже почти не пошевелившись. Вернулась Эстеги с гребнями. Как когда-то со мной, Кабира быстрыми привычными движениями прихватила волосы девушки двумя медными гребнями.

– Носи их.

Не проронив больше ни слова, жена моего господина вышла из комнаты. Некоторое время девушка стояла на месте, совершенно сбитая с толку, уставившись на меня и Орсеолу. Поскольку никто из нас не произнес ни слова, она поджала губы и выпятила грудь.

– Меня зовут Мериба, – произнесла она в воздух. Потом, звеня ручными и ножными браслетами, ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

С тех пор я в основном сижу в своей комнате. У меня нет причины выходить. Мой господин больше не посылает за мной. Теперь он велит привести ему Мерибу. Я раскладываю по группам свои растения, но это трудно, потому что господин больше не посылает мне ни бумагу, ни чернила. Я пишу эти строки на обороте неудачного рисунка. Это мой последний листок бумаги.

Еда, которую мне приносят, самая простая. Только теперь я понимаю, какими привилегиями наделил меня господин, пока я была его фавориткой. Теперь у него другая. Меня не волнует, что еда простая: отодвигая на край тарелки все мясо и всю рыбу, я ем только овощи, рис и бобы. Остальное не кажется мне вкусным. Отсутствие бумаги – единственная потеря, которую я остро ощущаю.

Ставни я не открываю. Яркий свет режет мне глаза. Вместо этого я день и ночь сижу при свете ламп. Иногда ко мне заходит Кабира. Она думает, что я скорблю. Приходит Эстеги с жареной на масле вейей, миндалем в сахаре и сладкими рисовыми пирожными. Все то, что я раньше поглощала без всякой меры. Это еда со стола Кабиры. Как жена она по-прежнему пользуется привилегированным положением и уважением. Но к еде я не прикасаюсь. Кабира ошибается. Мне не требуется утешение.

Я не скорблю. Во мне нет места для скорби. Я сбрасываю кожу. Под старой сохранилась прежняя. Она твердая и прочная. Продержится долго. На ней шрамы вдоль запястий. По одному шраму за каждую жертву. Я вырезала себе посох. У меня есть мои засушенные растения. Среди них есть такие, которые я могла бы дать господину, чтобы он спал долго-долго. Тогда я могла бы взять ключи. Пойти под покровом ночи с источнику. Отпереть дверь, замок за замком. Все должно произойти в полнолуние. С такой силой в моем теле, принеся в жертву крови земли свою кровь, никакие стены не остановят прежнюю Гараи, не помешают ей бежать.

Но мой господин больше не приходит ко мне. И стражи. Они везде.

Гараи не дает себя сбить. Однажды она найдет выход. Новую Гараи я похоронила. Она мне больше не нужна. Теперь я стала только собой.

Я благодарю землю, ее силу, за то, что по-прежнему смогла найти себя. Я не совсем потеряна. Это просто чудо – после стольких лет.

Гараи – дочь пустыни.

Гараи полна крови.

Гараи полна силы.

Гараи полна песни.

Гараи мстительница.

Мериба – любимица своего господина. Ее комната полна цветов, ваз, картин, позолоченных ламп и подсвечников. Ее кровать завалена подушками, звериными шкурами и одеялами с шелковой вышивкой. Я всегда принимала подарки Искана с выражением благодарности, потому что этого он от меня ожидал. Но я никогда не понимала всех этих вещей – предметов, не несущих пользы. Мериба обожает вещи. Она живет ради них. Она переставляет цветы, по несколько раз в день меняет украшения, носит одежду разных цветов в зависимости от сезона, чернит глаза сажей, красит свой маленький ротик в красный цвет – она неотразимо хороша в глазах своего господина.

Никакой работой она не занимается. Сидит на самой большой красной подушке, положив руки на колени, и смотрит из-под полуопущенных век, что мы делаем. Она всегда окружена толпой служанок, которые переставляют подушки и лампы, приносят еду и питье, к которым Мериба потом едва притрагивается, несут шкуры, если она мерзнет, и благовония, если она того пожелает. Эстеги среди них нет. Мериба сразу же заявила, что не желает видеть ее некрасивое лицо. Ее служанки – юные красивые девушки, с которыми она перешептывается и хихикает.

На днях мы опять сидели вместе. Я вышла из своей комнаты. Кожа моя сброшена, я готова. Зима еще не прошла, дуют холодные ветра, и нас редко выпускают в сад. Меня холод не пугает, но для всех в дайрахезине действуют общие правила. Мериба не хочет выходить, и тогда мы все сидим в помещении. Она пребывала в плохом настроении – это означает, что она поссорилась с господином, или же он отказал ей в чем-то, чего она просила. Она велела своим служанкам зажечь четыре жаровни, но потом осталась очень недовольна, что они чадят.

– Она стоит слишком близко ко мне! – крикнула она на своих служанок. – У меня такая нежная кожа, я не выношу чада!

Она ударила девушку своей сандалией.

– Переставь же ее!

Девушки бегали вокруг нас с округлившимися от страха глазами. Орсеола, лежавшая и спавшая на больших подушках, приоткрыла один глаз. Несколько ночей подряд она ткала сны правителю. Иначе его преследуют кошмары, рассказала Эстеги, темные и необоримые, они утягивают его в пропасть страха без названия. Она часто обменивается сплетнями со служанками из королевского дворца и приносит нам всякие новости. Теперь Орсеола натянула на лицо свою шелковую шаль и повернулась спиной к нам ко всем. Похоже, ей никогда не удается полноценно поспать. Мериба в основном игнорирует ее, поскольку никак не может понять, какое место в иерархии та занимает. Теперь, заметив движение Орсеолы, она сердито зашипела на нее: