Мария Турчанинофф – Наондель (страница 18)

– Каким образом, мой господин?

Я знала, что ему хочется моих вопросов.

– Когда они не рядом с отцом, то не могут и повлиять на него. А когда он их не видит, мне куда легче их услать. Поручить им дела, кажущиеся важными, но которые просто уберут их с моего пути. И тогда я смогу крутить правителем как захочу. Каждое решение, которое он примет, в большом и в малом, будет исходить от меня. А начну я с того, чтобы послать его первенца войной на Херак. Три года подряд они отказываются платить дань. Пора заставить их склониться перед властью Охаддина и Ареко. А эта власть, моя маленькая дикарка, теперь в моих руках. Вся Каренокои будет преклоняться перед правителем и мною.

Он обернулся ко мне и поморщился.

– Ты стала нагуливать жирок. И уже не так молода, как была когда-то.

Я устыдилась. Если я утрачу свою ценность в глазах господина, кто же я тогда? Прикрывшись шкурой, я опустила глаза. В последний раз бросив в окно довольный взгляд, мой господин позвал слугу, чтобы тот помог ему одеться. Я лежала в постели, пока они не ушли. Затем оделась и вышла через потайной ход в большой зал дайрахезина. Там было пусто. Я позвонила в колокольчик, и появилась Эстеги, беззвучно кланяясь. В последние годы она выросла, и теперь на голову выше меня. Ее нос стал еще больше, чем раньше, – ее никак нельзя назвать красавицей, хотя она стройнее меня.

– Принеси мои вещи. Я пойду принимать ванну. Хочу масло арремина и мою собственную смесь миндального масла с розовой водой. Поспеши.

Долго-долго лежала я в ванне. Массировала основание волос ароматическим мылом, стирала пемзой затвердевшие участки кожи. Выщипала брови и усики, которые начали расти на моей верхней губе. Смазывала все тело миндальным маслом, пока кожа не стала мягкой, как у новорожденного младенца.

Что будет, если мой господин заведет себе новую наложницу? Забудет ли он путь в мою кровать, как перестал посещать жену после того, как появилась я? Мои дни станут совсем пустыми. Во мне нет иной ценности, чем та, что придает мне он. Его взгляд ласкает и оценивает. Его руки придают моему телу контуры, которых оно лишено. Иногда он даже доставляет мне удовольствие. Такие моменты я ненавижу. Но обычно он приносит мне удовлетворение совсем иного сорта: на короткий миг я для чего-то ценна. Если это исчезнет, чего мне тогда ждать?

Когда я дописывала последние строки, вошла Кабира. Дверь моя не была закрыта, на ней нет замка. Я не стала прятать свои бумаги. Кабира уже видела их, но не выдала меня.

Усевшись на подушки, она ждала. Через некоторое время появилась Эстеги, неся поднос с горячим чаем, распространяющим запах мяты и розы, и гору сахарных пирожных. Взяв несколько штук, я тут же положила их в рот. Их сладость немедленно подарила мне чувство удовольствия. Эстеги отошла к двери и села там, ожидая новых указаний.

Я посмотрела на Кабиру. Она сидела, такая спокойная и собранная, попивая свой чай. Ей, как и мне, нечем заполнять свои дни – у нее еще меньше занятий, ведь господин больше не посещает ее постель. Я знаю, что у нее есть обязанности перед Изани, что она вместе с сыновьями участвует в официальных церемониях, но это лишь краткие перерывы в этой нежизни: постоянном ожидании, бездеятельности и скуке.

– Как ты это выдерживаешь, первая жена? – спросила я ее.

Кабира фыркнула. Я не ожидала, что она мне ответит. Она отхлебнула еще чая. Но через некоторое время заговорила:

– Я больше не волнуюсь из-за того, что происходит со мной. Он разрушил все.

Ее голос звучал низко и хрипло. Она сидела, склонившись над своей чашей, пар скрывал ее лицо.

– Каждый день я ношу в себе воспоминания об умерших. Всех тех, кого он отнял у меня. Моих сыновьях, которые стыдятся меня и отшатываются от моих прикосновений. Но он не дает мне умереть.

Долгое время она молчала. Сидела и пила свой чай.

– Он навещал тебя?

Я кивнула. Она поставила свою чашу. Посмотрела в окно.

– Вы разговаривали друг с другом?

Раньше мы никогда не обсуждали моего господина. Но я первой завела этот разговор.

– Да, немного. Он очень доволен дворцом в Охаддине. Гораздо меньше доволен мною.

Я указала на свой живот, на свои толстые ляжки.

Повернув голову, она взглянула на меня. Потом криво улыбнулась. Но в этой улыбке не было злорадства. Только скорбь. Словно она поняла, что я имею в виду. И у меня мелькнула мысль, что она, несмотря на то, что только что сказала, возможно, еще питает к нему какие-то чувства – каких у меня никогда к нему не было.

Стало быть, она порабощена куда более, чем я.

Потом она шепнула что-то Эстеги, которая поспешила выйти из комнаты. Кабира поднялась и вздохнула.

– Ну вот. Пора тебе сложить свои вещи. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то нашел твои бумаги?

Она поправила свою куртку.

– Искан переезжает в Охаддин вместе с правителем и его хозяйством. Готовься к новому дому.

Я сложила свои вещи – то, что сочла своим: шаровары и куртки, которые он подарил мне, мои гребни и украшения. Мои засушенные цветы и приспособления для письма и рисования. Лечебные травы в мешочках. Свои тайные записки я спрятала на дне переплета, в котором храню засушенные цветы.

Но все это не мое. Я помню об этом. Все принадлежит ему. В пустыне все было свободным: цветы, растения и животные, никто не владел ими. Мы брали то, что нам было необходимо, а свои инструменты и приспособления носили с собой. И ничего больше. Здесь мой господин владеет всем, что есть вокруг меня. Владеет он и мной тоже.

Я не знаю, когда меня перевезут. Мне он ничего не сообщает. И Кабире тоже. Мы полностью в его руках – предметы, которыми он распоряжается как хочет. Эта непредсказуемость дается мне тяжелее всего. Я никогда не знаю, когда он призовет меня, чтобы воспользоваться моим телом. Не знаю заранее, что будет происходить: оно просто происходит со мной, внезапно и без всяких объяснений. Однажды нам велят сесть в паланкин и отнесут в Охаддин, на новое место, где я еще не была. Новая клетка, в которой я буду бессмысленно ждать.

В Охаддин мы прибыли сегодня, уже настал вечер и очень поздно. Я безумно устала от долгого пути в душном покачивающемся паланкине, меня укачало, я стала раздражительна, и Эстеги, ехавшая со мной, боялась и под конец уже не решалась ничего мне ответить. Но я должна немедленно все записать – это невероятно, я поняла, зачем живу, наконец-то я все поняла! Все привело меня сюда, мое терпение вознаграждено, я благодарю новую Гараи за то, что она позволила мне остаться в живых, благодарение земле и небу и духам умерших!

Я почувствовала это, еще когда мы приближались к Охаддину. День клонился к вечеру, солнце стояло низко, и навстречу нашему каравану попадались усталые потные работники, возвращавшиеся с полей и из рощ пряностей. За холмом показался дворец, он оказался гораздо больше, чем я могла себе представить; и в ту минуту, когда я увидела его, я ощутила внутри щекотание. Поначалу слабое, как запах на ветру, – аромат чего-то нежного и хрупкого, которому пытаешься подобрать имя, но безуспешно. Эстеги протянула мне кусочек арбуза в меду и немного розовой воды, но я подняла ладонь и велела ей молчать. Сидеть молча и тихо. Караван брел дальше, с каждым шагом носильщики приближали нас ко дворцу, и чувство во мне крепло. Гудение. Гул. Ритм, бьющийся в моем теле. Никогда ранее я не ощущала такой силы – она могучая, сильнее того, что я ощущала у ствола Сануэля. Я едва могла усидеть на месте, было почти невозможно сдержаться, чтобы не выпрыгнуть из паланкина и не помчаться навстречу этой силе, этому призыву.

Нас провели за стену, окружающую Охаддин, когда уже спустились сумерки, и у всех стражей в руках были зажженные факелы. Для женщин здесь был построен отдельный дом, его называют Домом Красоты, с большими комнатами и залами, гигантским бассейном – все это я видела мимоходом, когда меня отнесли в мою спальню. Вокруг золото, разрисованные ширмы, горшки и вазы с цветами, фонтанчики с водой, и везде слышится бормотание, гудение, песня, которая зовет меня. Я лежу среди шелковых подушек, прикрывшись шкурой какого-то полосатого животного, моя комната наполнена запахами фимиама и роз, но заснуть я не могу. Прежняя Гараи, обладавшая знаниями, не может спать. Она проснулась. Ее чувства острее, чем когда бы то ни было. Проводя пальцами по своим шрамам, она стремится наружу, чтобы разыскать то святое место, которое находится где-то неподалеку, она хочет принести ему жертву – и она знает, что это большая жертва, к которой она готовилась всю жизнь.

Пока ей приходится ждать. Но я найду это место. Новая Гараи поможет мне выжить и здесь, в этой огромной клетке, и я найду источник песни, и окажется, что все было не напрасно.

Все.

Прежняя Гараи ждет. О ней я больше не забываю.

Мне хочется нанести себе новые шрамы, резать – так, чтобы кровь сочилась наружу. Но я знаю, что это было бы неправильно. Раны должны что-то означать. Шрамы – доказательства истинных жертвоприношений. Я не могу резать себя только ради того, чтобы испытать облегчение.

Уже сегодня, в наш первый день в Охаддине, мой господин повел свою мать, меня и жену на прогулку по саду. Разумеется, Изани появилась в сопровождении трех служанок, которые несли зонтик от солнца, подушки и корзину с холодными напитками. Кабира взяла с собой Эстеги, чтобы та смогла осмотреться на новом месте, но велела ей нести зонтик, иначе Изани начала бы жаловаться, что служанке позволено болтаться без дела. За нами следовали два стража с кривыми саблями. Очевидно было, что мой господин хочет показать нам свое творение, посиять в свете нашего восхищения. И у него были на то все основания.