Мария Турчанинофф – Наондель (страница 17)

Кочуя с места на место, мы все время делали что-то руками. Разводили огонь. Чинили одежду или орудия. Когда мать учила меня и моих сестер, мы всегда что-то мастерили руками, слушая ее. Прежняя Гараи прекрасно умела резать по дереву. Когда в руках у меня нож и хороший кусок дерева, я могла вырезать все что угодно: ложку, миску, флейту, пуговицу. Или игрушку для своей самой младшей сестренки, когда она была совсем маленькая.

Она и сейчас еще не большая. Если она жива. Я пытаюсь представить себе, куда ее продали.

Новая Гараи об этом не думает. Все реже она выпускает наружу вопросы и воспоминания прежней Гараи – обычно, когда я сижу и пишу. А писать мне особо не о чем. Новая Гараи не имеет ничего. Все, что она делает, – ждет. Ждет, пока ее заметит господин. Ее руки, как растревоженные птицы, летающие туда-сюда по комнате, без цели и занятия. Она примеряет разные куртки, чтобы понять, какая ей лучше к лицу. Она расчесывает свои волосы. Прислушивается к звукам дворца. Со сменой времен года наблюдает за растительностью у себя под окном. Дождь стучит по-другому по крыше, чем по скале. Иногда у нее возникает мысль выбежать на дождь, почувствовать его своей кожей, ощутить, как ветер развевает ее волосы, словно он может поднять ее и унести прочь. Впрочем, об этом думает не новая Гараи. Это мысли старой, а новая отталкивает ее, отворачиваясь от бури за окном к размалеванным ширмам с картинкам гор и моря.

Новая Гараи предает все то, что было для меня так важно и свято. Она лишена ценности и смысла. Она услаждает своего господина, она склоняет голову, избегает смотреть в глаза стражам. Я ненавижу ее.

Но она умеет одно. Умеет сделать так, чтобы я жила дальше.

Для того чтобы хоть как-то убить время, я стала собирать растения. Собираю в саду лекарственные растения и засушиваю их на будущее, но начала также делать коллекцию. Я спрашиваю у Кабиры, как называются те или иные растения, и записываю это своим самым красивым почерком. Он значительно улучшился с тех пор, как я стала вести свои тайные записки. Это развлекает меня и дает мне занятие. Я срисовываю растения, а затем засушиваю их. Несколько листков я показала господину, и он снисходительно улыбнулся. Но несколько дней спустя Эстеги, тощая служанка, внесла в мою комнату подарки. Она с трепетом положила их мне на кровать. Это были листы бумаги превосходного качества, чернила трех цветов, несколько перьев, кисточки и краски.

– Это от моего господина? – спросила я. Впрочем, от кого же еще?

Эстеги кивнула.

– Ты умеешь рисовать красками?

– Я учусь. В основном рисую цветы и растения, – ответила я, трогая руками бумагу.

Она попятилась, выходя из комнаты, но потом остановилась в дверях, словно желая что-то сказать.

– Что такое?

– А можно мне… можно мне потом взять на время некоторые картинки?

– Для чего? – спросила я, нахмурившись.

– Для вышивки, – смущенно прошептала она. – Мечтаю научиться вышивать красивые цветы, но это очень трудно. Картинка мне бы очень помогла.

Я положила бумагу.

– Тогда тебе придется делать это здесь, в моей комнате. Я не хочу, чтобы ты уносила отсюда мои картинки.

Эстеги закивала, с удивлением и благодарностью, и закрыла за собой дверь.

Теперь я не так много пишу. Вместо этого я собираю, сушу и зарисовываю. Эстеги сидит в уголке, положив перед собой готовый рисунок, и вышивает шелковыми нитками по тонкой ткани. Думаю, она делает это для жены господина. Иногда к нам заходит Кабира и смотрит на нас своим холодным, высокомерным взглядом. После родов она стала навещать меня. Новая Гараи всякий раз низко кланяется, когда она приходит, предлагает ей лучшую подушку, посылает Эстеги принести зеленый чай со льдом. Кабира обычно отмахивается от наших забот и садится на подушку. Часто проходит немало времени, прежде чем она что-либо произносит. Я возвращаюсь к рисованию, а Эстеги снова берется за иголку и нитку. Из сада доносится пение птиц, со стороны дворца доносятся шаги и голоса людей. Я никогда первой не обращаюсь к жене господина. Новая Гараи знает свое место.

Через некоторое время она разжимает губы. Спрашивает что-нибудь про мою работу или что-то рассказывает о том растении, над которым я работаю. Тогда я могу ее о чем-нибудь спросить. Название растения или как оно применяется. Но многие растения она не знает. Тогда она резко поворачивается к Эстеги и спрашивает, скоро ли будут готовы вышивки.

Вчера, когда мы сидели и работали, она снова появилась в моей комнате – и пришла не с пустыми руками.

– Неприлично, когда наложница такая необразованная, – сказала она, положив на стол несколько свитков.

Эстеги поспешила зажечь лампу и подложить подушку, сделать Кабире удобно. Та позволила служанке повозиться, а потом села и устремила на меня этот свой оценивающий взгляд.

– Ты должна изучить великих поэтов. И историю Ареко. Визирь ожидает, что в его хозяйстве будет только самое лучшее.

Я подумала о том, что мой господин ценит во мне совсем другие умения, что ему гораздо больше нравится слушать собственный голос, нежели мой. Но я промолчала, как научила меня новая Гараи.

– Ты можешь продолжать рисовать, пока слушаешь, – милостиво разрешила мне госпожа и стала читать.

У нее приятный голос. А я люблю поэзию. Таких стихов я никогда раньше не слышала. От истории мне становится скучно, в ней описываются неважные вещи: правители и властители, войны и походы, захваченные и потерянные территории. Ничего о том, что единственное имеет смысл, – о самой стране. Ее силе. Жизни людей в согласии с этой силой.

Однако я запомнила то, что она читала, и, когда она закончила, я отложила кисточку и процитировала Кабире и Эстеги важнейшие места из исторических свитков и строфы из стихотворений. Это произвело на них сильное впечатление, даже госпожа не сумела этого скрыть. Но для меня в этом не было ничего особенного. Так учила наша мать нас, своих дочерей: рассказывая что-то из сокровищницы своей памяти, а потом требуя от нас пересказать ей то, что мы услышали. Не обязательно слово в слово, но чтобы все было верно по сути. Про себя я отметила, что во многом утратила этот навык. Память у меня уже не такая ясная, не настолько готова впитывать новые знания. Я решила, что надо улучшить эти мои умения. Не ради кого-то другого – ради самой себя.

Так проходят наши дни и вечера. Обычно нам прислуживает Эстеги. Она тихая и быстрая и обладает способностью предугадывать желания Кабиры. Солнце движется по полу, показывая нам, как проходит день. Наступает тьма, Эстеги зажигает наши лампы. Музыкантов, играющих на цинне, отсылают. Начинают петь ночные птицы – поначалу робко, но потом все громче и увереннее. Я говорю мало. Кабира что-то рассказывает. О вещах, в которых нет смысла. Искусство, поэзия. И еще какие-то люди, которых она называет древними философами. Я слушаю и силюсь понять, но у меня не получается. Как могут слова описывать реальность? Все, что я закрепляю на листе, вянет и умирает. Даже если я напишу стихотворение о ящерице в пустыне – как поймать в нем суть ящерицы? И что может сказать стихотворение о солнце или о прохладе ночи?

Ничего.

Но Кабира говорит, а я слушаю. Солнце скользит вперед, наступает ночь, за ней снова приходит день, и единственное наше занятие – ждать.

В последнее время мой господин много бывал в разъездах. Он приглядывает за строительством дворца в Охаддине, ездит по провинциям, закупая дерево, камни, мрамор. Он словно одержим этим строительством, чего я никак не могу понять. Иногда, возвращаясь из Охаддина, он совсем другой. В нем таится тьма – та, за которой скрывается глубинная сила. В такие ночи он смотрит на меня по-иному. Его взгляд проникает вглубь, нащупывает то, чем я не хочу делиться с ним. Кажется, он видит прежнюю Гараи, но она не пугает его. Он видит и новую Гараи, и ту, которая еще будет. Когда я выхожу от него, я чувствую себя прозрачной, словно с меня сняли кожу. Мне хочется спрятаться, но от этого взгляда никуда не деться. В такие минуты мне хочется, чтобы я могла вернуть прежнюю Гараи. Она была сильная и ничего не боялась. В ее жилах пульсировала сила самой земли, она разговаривала с деревом Сануэль, ее ноги знали каждый камень в пустыне Мейрем, ее руки умели создавать новые формы. Ее шрамы свидетельствовали о том, что…

Мои шрамы. Они побледнели. Я попыталась пересчитать их и далеко не все смогла найти.

Прошло немало времени. Годы. Я ничего не писала, потому что писать было не о чем.

Скоро дворец в Охаддине будет готов. Строительство продолжалось восемь лет.

Сегодня мой господин позвал меня. Потом он встал у окна, наблюдая, как первые телеги с поклажей отправляются из Ареко в сторону Охаддина. Он потянулся. Тело у него по-прежнему гибкое и крепкое, как когда я увидела его в первый раз, хотя с тех пор прошло несколько лет. Он почти совсем не постарел. Обо мне такого сказать нельзя. Я не могу двигаться столько, сколько захочу, ем слишком много сладких пирожных, охлажденных фруктов в меду и жареную вею, обсыпанную сахаром. Живот у меня обвис, щеки округлились.

Мой господин в восторге потер ладони.

– Наконец-то! Как я трудился ради этого дня! В конце лунного месяца я перевезу туда правителя и его двор. Как раз перед новолунием. И тогда он будет там, где мне нужно. А его упрямые сыновья останутся в Ареко, сами не понимая, что оказывают мне тем самым услугу.