Мария Цура – Проклятая амфора (страница 10)

Скатившись на дорогу, юноша немного полежал, глядя в рассветное небо, но потом на улице появились первые прохожие и потребовали, чтоб он убрался с пути. Он дотянулся до какой-то палки и с ее помощью принял вертикальное положение, а потом сделал несколько неуверенных шагов. Из окна третьего этажа захолустного домишки на него вылились помои и слегка взбодрили. Он даже не стал ругаться и мысленно поблагодарил раззяву, опорожнившего ведро и не удосужившегося сперва проверить, есть ли кто внизу.

Сумма нового долга, записанная на запястье куском угля, жгла Главку руку. Во время изнурительного путешествия к дому он прикидывал в уме, что еще можно продать. Пожалуй, леса на складе достаточно, а если не хватит, то к нему прибавится десяток рабов. Сначала эта мысль обрадовала, а потом Главк со всей отчетливостью понял, что смерть отца лишь ненадолго отсрочила неизбежное. Его судьба – лишиться всего и закончить свою жизнь в рабстве или какой-нибудь канаве с перерезанным горлом, потому что он не способен обуздать свою страсть к игре. Он отнял у родного человека те самые пресловутые минуты радости, о которых говорила Глафира, и ради чего?

«Он был злобным, мерзким стариком, – попытался успокоить себя юноша. – Вот взять хотя бы его распутное поведение. Он переспал со всеми рабынями в доме». Но тут же откуда-то из глубин сознания выплыл ехидный голос и возразил: «А ты-то чем лучше? Словно это не тебя застукали влезающим в окно к замужней женщине – жене твоего лучшего друга. Ты, как последняя скотина, дождался его отъезда и проник в дом, а потом еще врал, глядя ему в глаза. И теперь почему-то считаешь, что твой отец заслуживал смерти, а ты нет».

Доковыляв до ворот виллы, Главк уставился на них, постоял несколько минут, а потом развернулся и решительно направился к гостинице Галии. Там он потребовал немедленной встречи с Глафирой.

– Она, вероятно, еще спит, – запротестовала хозяйка.

Главк вытянулся в струнку, и, стараясь не дышать на женщину, проговорил:

– Скажи ей, что это очень важно!

Невзирая на неимоверные усилия произнести каждый звук максимально четко, слово «очень» прозвучало как «ошшень», а «скажи» превратилось в «сажжи». Галия настороженно прищурилась и потянула носом воздух.

– Да ты пьян, любезный!

– Неправда! – зачем-то вступил в спор Главк. – Я трезв, как трапезит в день сбора налогов. Но у меня есть тайна, которую я доверю только Глафире. Ш-ш-ш!

Он приложил палец к губам, выпустил палку и тут же потерял равновесие. Стремясь его восстановить, юноша отставил левую ногу назад и угодил прямо в клумбу с оранжевыми цветочками. Стебельки жалобно скрипнули под подошвой сандалии.

– Убирайся! – закричала хозяйка и замахнулась на него полотном с неоконченной вышивкой.

– Пожалуйста, не гони меня! – взмолился Главк, и по его щекам покатились горькие слезы.

– Что тут происходит? – требовательно спросила Ксантия, приближаясь к ним.

– Этот пьяница вытоптал мои цветы!

– Я пришел поговорить с Глафирой, а она не пускает!

– О чем?

– О смерти моего отца.

– Идем, – приказала девушка и подтолкнула его к двери дома.

– Но… – начала Галия.

– Не беспокойся, я прослежу, чтоб он никому не докучал и ничего не сломал.

Ученицу лекаря разбудили звуки перебранки. Спросонья она не могла разобрать фраз и слышала только общий тембр голосов: сердитый женский, проглатывающий согласные, и визгливый мужской, налегающий на шипящие. В первую минуту ей показалось, что это своеобразное пение, и даже приснилось, будто она снова стоит у сцены Гермопольского театра, и актеры разыгрывают встречу полководцев перед битвой. Потом Глафира проснулась, но звуки уже пропали. Она потянулась, сладко зевнула и завернулась в хитон.

В комнату вошла Ксантия.

– Одевайся скорее. Главк здесь, собирается что-то сказать нам по поводу убийства.

Глафира, ворча, взяла со столика фибулу и соединила края полотна на правом плече. Ее кудрявые волосы топорщились в беспорядке, но она решила заняться ими позже. Ранним утром ей меньше всего на свете хотелось выслушивать чьи бы то ни было признания, но деваться некуда.

– Зови, – вздохнула она и уселась на край кровати.

Главк шагнул в спальню с видом человека, попавшего в руки палачей и настроенного умереть с достоинством.

– Я убил своего отца, – заявил он.

Глафира подавила зевок, чтобы не портить торжественное мгновение.

– Это мы поняли сразу, – ответила Ксантия за двоих, хотя ее подруга ни о чем подобном не догадывалась. – Нас интересует, как ты дал ему яд.

Юноша вздохнул, сцепил руки в замок и завел рассказ о долгах, Загрее, проклятии Ниобы, визите к храму и сумасшедшей старухе, не упуская никаких деталей. Когда он умолк, Глафира разочарованно воскликнула:

– Что за бред! Если ты пришел признаваться, так признавайся, хватит водить нас за нос.

– Но я клянусь, так все и было! Это проклятие настоящее, говорю я вам! Ненормальная Тирия дала мне пустую амфору и велела поставить в спальне, никакого яда к ней не прилагалось, – он понизил голос. – Я навлек на отца беду, но убил его Аполлон.

– Послушай, – Ксантия мягко встряхнула его за плечи. – И рассуди сам: достаточно легко представить Аполлона в полном блеске, мечущего золотые стрелы. Но довольно трудно вообразить, как он крадется ночью в комнату старика и угощает его отравой. Ты не находишь?

Главк растерялся и даже улыбнулся:

– Да, пожалуй. Но вы бы видели, какой фокус проделала Тирия! Она заставила песок загореться в руках! И пламя было зеленым! Как такое объяснить?

– О, проще простого, – презрительно фыркнула Глафира. – Это самовозгорающийся порошок, который добывают долгим кипячением мочи. Кстати, он ядовитый, благодари богов, что ты выжил. Если, конечно, не врешь.

– Не похоже, – вступилась за него Ксантия. – Такую дикую чушь сочинить невозможно.

– Но где же все-таки был яд?! И к чему спектакль с храмом и старухой?

– Надо узнать кое-что у Рахотепа. А ты, Главк, возвращайся домой и помалкивай. Не вздумай разболтать своему приятелю Загрею, что говорил с нами.

Глава 17. По следам амфоры

– Думаешь, будет разумно явиться в храм Гора с расспросами? – спросила Глафира, укладывая перед серебряным зеркалом волосы. – Рахотеп не похож на человека, способного кого-либо убить, но ведь на впечатление полагаться нельзя.

– Мы не станем откровенничать и не пойдем в святилище,– пояснила Ксантия. – Поскольку не имеем представления об истинном положении дел. Лучше пошлем за Мегаклом, а он составит искусное письмо сыну верховного жреца.

Ученица лекаря закрепила последний локон шпилькой и подвязала всю конструкцию узким зеленым шарфиком. Ее голова казалась большим оранжевым одуванчиком, отчего девушка приобрела вид трогательный и нежный.

– Что-то нам не несут завтрак, – заметила она.

– Сегодня мы поедим вместе со всеми внизу. Я хочу послушать, что расскажет новый гость.

– Ворчливый старик? – хмыкнула Глафира. – Могу изложить вкратце основные тезисы: цены слишком высоки, налоги грабительские, его дочь – дура, комары не давали спать всю ночь, а внучатый племянник – развратник, каких поискать.

– Он-то меня и интересует. Идем.

Старик не обманул ожиданий: за столом он то и дело жаловался на всех и вся, не забыв прибавить к общему списку даже богов.

– И за что меня наказывает Посейдон? Лодка должна была отправиться сегодня, а этот прощелыга-перевозчик отложил отплытие на неопределенное время, пока не наберет достаточно людей.

– Вряд ли Посейдон следит за ситуацией в пресных водах, он ведь владыка морей, – напомнила Глафира.

Остальные присутствующие замерли, полулежа на лавках с ложками в руках. Галия и дочь скандалиста уже успели понять, что за возражениями последует вспышка гнева. Ксантия пристально наблюдала за постояльцем, прищурив свои прекрасные глаза.

– Ты смеешься надо мной, девчонка? – процедил старик, но его слова не произвели на ученицу лекаря особого впечатления. – Кто тебя воспитывал? Куда смотрят родители? Будь я твоим отцом, хорошенько отстегал бы плетью.

– О, не беспокойся, почтенный, – девушка криво улыбнулась. – Мой отец превзошел твои самые смелые фантазии – они с матерью просто бросили меня умирать в горящей деревне.

У пожилого мужчины вытянулось лицо. Он стушевался, пробормотал что-то неопределенное и поспешил сменить объект недовольства:

– Кто это все время кашляет в конце коридора? Неужели та глухая старуха, что почти не высовывается из комнаты? А ведь ты обещала мне, любезная Галия, что больных здесь не водится.

– Это мой брат, он пришел сюда неожиданно, я не могла выставить его за дверь в таком состоянии. Но мы уложили его в самой дальней спальне, так что тебе ничто не угрожает.

– Ха! Ты разве врач, чтобы утверждать подобное?

– Я врач, – влезла Глафира. – И подтверждаю, что Филипп…

– Женщины не разбираются в медицине, – заявил старик, поджав губы, и добавил, зыркнув на Ксантию. – Как и в войне.

Брюнетка впилась в него ледяным взглядом.

– Я отрежу тебе язык, а Глафира попробует пришить, – предложила она с улыбкой. – И ты оценишь степень нашего мастерства.

Пожилой мужчина хотел подыскать какое-нибудь едкое замечание, но замер на полуслове. На мгновение ему показалось, что из синей глубины глаз на него смотрит сама смерть. В черных зрачках он увидел плясавшие тени убитых ее рукой: молодых, сильных, умных, наглых.