Мария Третьякова – Надо жить, надо любить, надо верить (страница 2)

Надо жить

Второй шанс

Михаил Баташев

По произведению Л. Н. Толстого «Декабристы»

Сентябрь 1856-го года выдался на удивление дождливым. Широкие московские улицы развезло, а островки пожухлой травы превратились в болота. Именно такой вторая столица Российской Империи предстала перед Петром Ивановичем Лобазовым и его женой Натальей Николаевной, когда те вернулись на свою малую родину после долгих лет ссылки.

Тучный седой мужчина меланхолично осматривал громадины серых построек и хмурые лица прохожих, прячущихся от ливня. Он предавался воспоминаниям о своей далёкой молодости, где был красив, успешен, богат и горел желанием изменить миропорядок вместе с прочими единомышленниками. Горечь несбывшихся надежд собиралась влагой в уголках блёклых глаз.

В полный контраст Петру Ивановичу, его супруга, наоборот, с горящими глазами глядела на все изменения Златоглавой, попутно рассказывая о различных новостях, указывая по сторонам изящными движениями руки.

Вот там уже почти восстановили Большой Театр, сгоревший три года назад; а за той улицей достраивали величественный Храм Христа Спасителя. И пока Наталья Николаевна восхищалась московской архитектурой, от которой успела отвыкнуть, Пётр Иванович всё сильнее хмурился, не особо вникая в речи супруги.

Годы, проведённые сначала на Благодатском руднике, потом на Петровском заводе, а под конец в селе Урик, под Иркутском, сильно изменили Лобазова. С одной стороны, он стал гораздо проще и ближе к простому люду. Бывало даже, что ему доводилось примоститься на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, попутно переговариваясь с обычными крепостными. Завтрак порой он делил с ними же. Но с другой стороны, картины прошлого гложут его даже спустя столько лет. Несбывшиеся надежды и упущенные возможности… Да и здоровье ссылка подорвала достаточно. Его мысли больше не занимало будущее, лишь собственное прошлое.

Так они и добрались на карете до своего поместья. То стояло безмолвной громадиной посреди Большой Дмитровки, превратившись из цветущих хором в серое нечто с обшарпанными стенами, местами битыми стёклами и серым фасадом, окружённым заросшим бурьяном. Петра Ивановича вовсе не удивил внешний вид усадьбы. Тот лишь горько вздохнул, сетуя на то, что его сынишка и верный камердинер не уследили за имуществом, вверенным им.

– Ну, крыша да стены, стало быть, стоят, ну и слава Богу! – пробубнил себе под нос мужчина, бывший когда-то князем. – Наталья, проворонил-то наш Серёжка всё наследство…

– Сам виноват. Нашёл на кого сына оставлять! А вот коли не хорохорился бы тридцать лет назад да удаль свою сомнительную не демонстрировал, дык были б мы не нищенками сибирскими, а прославленным родом, как когда-то! И вообще… – Наталья Николаевна в очередной раз завела свою шарманку, что уже лет двадцать как набила оскомину Лобазову. И тот её даже не слушал. В своей семье Пётр Иванович давным-давно разочаровался. Да, когда-то его беременная супруга последовала за ним в ссылку на другой конец страны, дабы разделить с мужем лишения. Однако с тех пор они оба об этом многократно жалели. Она сетовала на лишённое дворянство, а он на отсутствие спокойной жизни, в одиночестве. И всё стало ещё хуже, с тех пор как оспа забрала малышку Сонечку. Ну, хоть Сергей остался в столице… Даром, что прокутил всё наследство.

Внутри усадьба оказалась не в лучшем состоянии, чем снаружи. Всё мало-мальски ценное бесследно исчезло, а остальное было хаотично разбросано. Из элементов роскоши не тронули разве что самую громоздкую мебель. Из той лишь повыдёргивали посеребрённые или даже позолочённые вставки, оставив уродливые дыры в баснословно дорогой древесине.

Осмотрев оба этажа, Пётр Иванович присел на чудом уцелевший стул и стал размышлять о дальнейших действиях. Супруга же его кружилась вокруг да подкидывала тому варианты: отыскать сына; попытаться восстановить титул; да заново заселить поместье, откопав где-нибудь в закромах позабытый капитал.

Только вот Лобазов не торопился с решением. В поиске Сергея смысла он не видел, бить челом перед новой властью тоже, да и по поводу средств не всё было так просто. Стоило ли вообще барахтаться на закате лет?

Так он честно супруге и ответил, отправившись бродить по заросшему, мокрому саду. Последнее, что мужчина услышал от неё, было «уйду».

Он скитался по мрачным комнатам, в которых когда-то кипела жизнь, и пожилого Петра Ивановича просто разрывало от желания с кем-нибудь поделиться своей болью и воспоминаниями. Годы ведь шли, а память была уже не та, что прежде. Вот страх забыть о своей молодости и подтолкнул Лобазова к следующей мысли.

Он откопал в недрах большого, резного, орехового письменного стола кипу пожелтевших листов, а также почти не тронутую чернильницу и засаленное гусиное перо. И недолго думая засел за мемуары:

«Было мне тогда недалече, чем две дюжины лет отроду, когда вертался я с товарищами с чужбины. Молодецкую грудь украшали награды, выслуженные кровью, картечью, булатом и потом. Как сейчас помню: орден Святого Георгия IV класса за сечу при Калише; орден Святой Анны и австрийский орден Леопольда за Лейпциг; Красный орёл за битву при Лаоне, и прочие… Перечислять можно было долго. Но помимо шрамов да наград мы с товарищами привезли и новые взгляды на жизнь. Свежие идеи, которые смогли бы привести российское общество к процветанию и счастливому будущему. Именно такой мы видели Европу и именно такой мы желали создать Россию-матушку. Стоит ли говорить, что вступление в «Союз благоденствия» было лишь вопросом времени?

Помню, как вчера, события тех дней: наши тайные собрания, являвшиеся секретом Полишинеля, не более; наши наивные планы по внедрению реформ и робкие предложения о смене государственного строя. Уже тогда средь нашей общины частенько кипели споры. А наш государь, царство ему небесное, обо всём прекрасно знал, но не желал трогать героев, только-только вернувшихся с войны. Никак иначе, чем мыслил, мол, одумаемся и сами остудим свои буйны головы. Что ж, он ошибался…

И хоть Союз распался, но молодые дворяне не спешили сворачивать свои планы и гасить собственные амбиции. Вместо этого было основано два противоположных движения: Южное и Северное общество. Цель имелась единая, но вот средства и пути достижения её были кардинально различны. Взгляды южных, к коим причислял себя и я, были более радикальны, и мы считали, что лишь военный государственный переворот, с насильным отречением императора, был способен принести плоды. Северные же жаждали изменений более плавных и мягких, продвигая свои сомнительные реформы и законопроекты. Сразу было видно чистоплюев, не привыкших марать в крови руки. В противном случае они бы знали, что мирного решения практически никогда не бывает…

Так былые союзники оказались ежели не врагами, то как минимум соперниками. Ведь наши взгляды в корне разнились, а непринятие сопернического мнения достигло апогея…»

Марал листы Лобазов ещё долго. А точнее – до глубокой ночи, пока усталость не срубила окончательно пожилого мужчину. Тот прикорнул прямо на секретере, поплотнее укутавшись в тулуп. А новый день ворвался к Петру Ивановичу в виде недовольной супруги, которая с порога начала причитать и отчитывать Лобазова за все мыслимые и немыслимые прегрешения. Но тот лишь коротко зевнул, по давнишней привычке игнорируя львиную долю сказанного, лишь заострив внимание на одном моменте.

– Дык, выходит, прав я был? Сынишка-то взаправду все средствá прохудил? – уточнил Пётр Иванович, перестав витать в облаках.

– Для кого я распинаюсь-то, бейбас старый?! – страшно негодовала Наталья Николаевна. – Да, сейчас живёт в какой-то халупе и последние копейки пропивает! И тебя лихим словом поминает…

Пётр Иванович поднялся со скрипучего кресла и начал неспешно прохаживаться по пыльной комнате из угла в угол, вновь погружаясь в размышления. Очевидно, что картины прошлого в очередной раз обуяли его, и лишь одно произнесённое имя вновь заставило обратить внимание на продолжающую причитания супругу.

– Как-как ты сказала? Кого ты встретила сегодня?! – не поверив своим ушам, вопросил Пётр Иванович.

– Василия Петровича Давыдова, друга твоего старого! И между прочим, он уже восстановил себе дворянство, и даже имение у того сохранилось, – недовольным голосом проговорила Наталья Николаевна, с грустью смотря сквозь мутное окно.

– Как это… восстановил? – удивился Лобазов. Не мог он поверить, что его когда-то хороший друг стал вдруг подаяния у новой власти просить. – Да быть того не может!

– Может, может! И в отличие от тебя, бестолочи, он признал перед государем свои ошибки и покаялся в своей былой неправоте, поклявшись служить тому. И всё, он вновь полковник с дворянством, служит императору и на досуге поэзией увлекается. Всё как раньше, представь! – горячо повествовала женщина, с проблеском надежды в глазах. Однако гласу разума её супруг не намеревался следовать.

– Не для того мы кровь проливали, чтобы самодержцам обувку лобзать! – сквозь зубы прошипел разгневанный Пётр Иванович. – Окстись, женщина! Мы и так всё потеряли, так не лишимся чести хоть! Дворяне мы или кто?!

– Мы потеряли всё из-за глупости твоей, – холодно заметила супруга. – И ты уже не мальчик, чтоб винить во всём власть имущих, балда ты стоеросовая. Знал бы ты, как я жалею, что не осталась здесь, а уехала вслед за тобой. Твоя упёртость погубила всю нашу семью.