Мария Токарева – Сны Эйлиса. Душа мира (страница 11)
– Ты не сделаешь этого! – уверенно бросил он.
– Правильно! Саркофаг нерушим, – раздался над ухом противный голос.
Паук вновь атаковал со спины, и на этот раз Олугд не успел достаточно стремительно обернуться, лишь взмахнул катаной. Только это и спасло ему жизнь: когти наткнулись на лезвие, изменив направление. Но спину обожгло огнем, и четыре борозды вспороли кожу. Олугд впервые понял, что значит рана в бою, испытав скорее удивление от новых ощущений, чем шок. Однако боль не заставила себя ждать. А Юмги, его отважная Юмги, вероятно, изведала это еще подростком. Он взглянул на статую и заставил себя забыть о ране.
И вновь разгорелся бой. Нармо не унимался, откровенно смеясь, а размазанная по щетине кровь придавала ему сходство с вампиром, что носился по залу безумным смерчем. Олугд только успевал отпрыгивать да отбивать атаки. И чем стремительнее они становились, тем более расплывчато представал силуэт Нармо. Возможно, сказывалась потеря крови. Разгоряченное тело вновь сковывал неприятный холод, однако чародей вспомнил о своем козыре.
Когда удалось в очередной раз отбросить Нармо, посягавшего на заветный талисман в кольце, Олугд дотронулся до самоцвета исцеления, скрытого возле сердца. Живительная энергия разлилась под кожей, разогревая мышцы приятным покалыванием, прояснила разум и очистила взор от тягучей темной сетки, которой покрывалось пространство. Зал приобрел свои истинные размеры, стены больше не обступали колышущимся саваном.
Однако Нармо никуда не делся и атаковал с удвоенной силой, все больше распаляясь. Он будто намеренно пробирался, громко возвещая о своем присутствии, хотя запросто сумел бы, как в прошлый раз, проползти незаметной ядовитой змеей, но нет: он желал поединка, легкого, как он считал. И для Олугда такое определение показалось в высшей мере оскорбительным. Он с боевым кличем обрушился на врага, вкладывая всю силу в полет катаны. Нармо не успел блокировать правой рукой, но левая неизбежно оказывалась за спиной Олугда. И уже не оставалось способов сбить длинные лезвия, пламеневшие всепоглощающе багряным.
Олугд осознал свою ошибку в тактике: с опытным соперником он вновь понадеялся на случай. Не учел, что сражается одним клинком против десяти, легких и прозрачных. И теперь он проигрывал…
Что-то скользнуло с пальца – заветный талисман непостижимым образом очутился в ладони Нармо, словно тот провернул ловкий фокус, неуловимый прием карманного жулика и лжеца. Олугд не успел осознать, что распрощался с фамильной реликвией, которая поддерживала защиту башни.
Злоба и ощущение несправедливости кидали вперед. Казалось, загрыз бы противника без всякого оружия. Но не хватало остроты зубов. Оставался только краткий миг горького осознания, что усиление катаны померкло, а защитные чары разлезаются бумагой под дождем. Остаточная магия позволяла только отличать ложь от истины. Кому нужно такое умение в мире семи гордецов? А перед ликом смерти правда и ложь сами выстраиваются в ряд на высшем суде.
Свечение лезвий бесконечно долго летело к ничем не защищенной спине. Магию-щит они разбили, словно фарфоровую чашку. А дальше…
Олугд осознал все в долю секунды, тогда же понимая, что его тело не успеет увернуться, чтобы не напороться на другие пять мечей, отбитые опущенной к земле катаной. Нечестный поединок! Изначально неравный! Все нечестно в этом прекрасном и жутком Эйлисе!
«Юмги!» – вспыхнуло молнией единственное имя, и в нем переплелись сожаление за невозможность спасти и обреченность их несостоявшейся любви.
Зеркало манило потусторонней тягой, пальцы холодели под легким сквозняком портала. Преграда казалась эфемерной, но за прошедшее время Раджед уже в полной мере оценил вкус этой формы отчаяния.
Магия Сумеречного Эльфа и из обычного стекла сотворила бы незримую броню. А что он перепутал в хитросплетениях артефакта, выяснить все не удавалось. Сознание натыкалось на блок из сотен нитей, настоящий клубок. Вот они – рычаги управления мирозданием. Потому не требовалось Стражу Вселенной ни амулетов, ни книг. Он работал напрямую, и лишь знания служили преградой. Янтарный чародей тоже попытался, предельно сосредоточившись, но при малейшем прикосновении к внутренней структуре зеркала руки обжигало, словно проходил электрический ток. Очередная насмешка Сумеречного Эльфа. Как же льор ненавидел своего давнего друга! Все его непонятные насмешки и намеки.
И хорошо, если так означалась какая-то цель, а иной раз жестоко играла тьма в сердце неудавшегося Стража. Однако Раджед все еще непостижимо верил в друга. С течением времени – а прошло уже почти два года – он все больше задумывался, почему закрылся портал. Если бы без цели, то друг не приходил бы с извинениями.
Гнев, вечно толкавший на непродуманные решения, улегся отзвуками далекой грозы. Янтарный льор учился ждать, сопоставлять случайные знамения и предчувствия. Что-то нависало над Эйлисом – клубящийся дым неизбежных перемен. Но он скрывался за завесой тяжелого сна. Казалось, мир едва дышал, ворочаясь от кошмаров. Раджед неуловимо слышал слабый гул: неспешно двигались механизмы мироздания, сердце мира билось без души, потому угасало. Время сбитыми костяшками переводило стрелки часов, и львы неизменно смеялись дверным сквозняком.
Где-то упал неизвестный предмет, подкинув гулом немое пространство башни. Раджед даже не обернулся: защитная магия молчала, не пропуская злокозненных врагов. Только множество мертвенных вещей глазели на хозяина точно на диковинный экспонат. Они давили, и за последние месяцы льор избавился от значительной части ложной роскоши. Она неотвратимо тяготила. Дорогие кресла и диваны укрывались серыми чехлами, целые залы запирались на ключ, и погашенный свет знаменовал их планомерное умирание. Но пустая башня бунтовала против хозяина, тянула к нему жадные лапы навязчивой помпезности.
Что же он так жаждал показать Софии? Чем стремился прельстить? После ее побега не радовали ни сокровищницы, ни тончайшей работы гобелены, ни искусные картины, ни осознание собственной силы – все обессмысливалось, словно непреклонная девушка заронила зерно сомнений в каменное сердце. И оно пробивалось, прорастало тонкими корешками, но живые всходы больно покрывали трещинами гладкий янтарный саркофаг.
А жадные вещи тянули обратно, призывая увязать в смоле беспросветных дней гибнущего мира. Раджед бежал от них, от всех этих условностей статуса и навязанных правил. Он не восстанавливал то, что пострадало в противостоянии с Нармо, вскоре почти полностью переселившись в тронный зал да несколько прилегавших к нему покоев.
Чудесные янтарные интерьеры напоминали о своем проступке, о жестокости, когда он отправил Софию на рудник, а потом гладил ее руки. Переполненные сокровищницы насмехались призраком тех дней, когда он показывал несметные богатства, наивно веря, будто чистое сердце возможно заполучить безжизненным мерцанием злата и шелков. Все изменилось в прозревших глазах. Что мнилось великим, то срывалось в бездну мирового колодца воздвигающих башни.
Только крупные часы с завитками и затейливой картинкой на циферблате отмеряли время.
София, Софья… Она… Где-то она жила, росла, менялась. Раджед представлял, что ей уже восемнадцать, воображал, как она еще больше похорошела, окончательно сбросив смешное оперение худощавого подростка. Но гнев и ревность искажали сладостные образы воображения при мысли, что девушка досталась кому-то другому. Возможно, уже нашелся некий безусый юнец, покоривший ее сердце.
Если бы только узнать! Хоть одним глазом увидеть! В разуме льора не искоренялась нерушимая убежденность: София обязана принадлежать только ему или вообще никому! Ревность к возможному сопернику порождала новых монстров. Иногда ему даже снилось, как лезвия беспощадно пронзают глупого человечишку, посмевшего посягнуть на шедевр мироздания в лице Софии. «Кротость моей ярости, что же ты со мной делаешь!» – восклицал порой льор при пробуждении.
В тяжелых метаниях проводил Раджед долгие дни возле зеркала, стремясь хотя бы уловить четкую картинку из мира Земли. Ему и правда удалось однажды: он глядел на заливные луга и снеговые шапки неизвестных гор, где расстилались лиловые грозовые тучи, тревожно мычали коровы, а на полях хитрые машины связывали в тугие тюки высушенную траву. Он попытался прорваться в мир Земли, но только наблюдал безмятежную пастораль.
На какое-то время он погрузился в сон наяву, вспоминая, что когда-то так же рассматривал свои владения у подножья башни с высоты птичьего полета. Он смотрел с вершины из небольшого сада, окруженный благоуханием колдовских разноцветных роз, праздно облокачиваясь о парапет. Внизу же ячед в поте лица работал на полях, выгонял на пастбища скотину, чинил убогие деревянные домишки, разбросанные по холмам, заботился о детях, сетовал на неурожай… Ячед жил.
Люди копошились сами по себе, многие даже ни разу не видели, кто ими правит. Они существовали как два разных слоя реальности. Но потом с гор потекла чума окаменения, ячед голодал от неурожаев, побеги и зерна местных злаков превращались в мелкий гравий, годившийся разве только для дорожек в парках внутри башни. И подданные впервые взмолились, требуя пустить их внутрь. Но гордый льор отказал, за что ныне жестоко укорял себя.