Мария Токарева – Душа мира (страница 57)

– Прости меня за все, девочка моя, только очнись, только очнись. – Шепот доносился все отчетливее. Ярким пятном вспыхнула малахитовая шкатулка. Сарнибу! Сарнибу! Неужели он еще за что-то просил прощения?

Губы дрогнули, а из уголков глаз из-под закрытых век потекли жгучие крупные слезы. И тогда дух вновь обрел тело, а завеса отступила, прорвалась хрипом и кашлем. Илэни порывисто распахнула глаза.

– Свободна! – выдохнула она, и из ее груди как будто вырвался черный туман. Дым тут же рассеялся, отступив пред лучами рассветного солнца. Жива! Жива… Вот только зачем? Она не помнила голос из видений на грани, однако что-то непривычно трепетало в груди, словно оттаяла укутанная черным пологом душа.

Илэни несмело повернула голову. Так и есть: Сарнибу. Кто же еще… Как бы хотелось поверить в сказку о спасении! О том, что именно добрый малахитовый чародей вытащил ее, полуживую, из башни Нармо. Но здравый смысл не позволял никому доверять, ведь все предают, ведь все уходят, когда нужнее всего поддержка.

– Ох… Только этого не хватало… Меня спасли… враги, – просипела ослабшим голосом чародейка. Постепенно сознание возвращалось к ней, жгучее одиночество обреченной заполнялось тревогой ожившей. Занавес, отделявший ее от настоящего, исчез. Вновь возникал рой вопросов, сомнений и непривычных несбыточных надежд. Сарнибу… совсем рядом. И после всей той боли, что они с Нармо ему причинили!

– Илэни, я тебе не враг. Никогда не был врагом, – шептал упоенно малахитовый чародей. И вновь глаза защипали слезы, голос сорвался в сипящий шепот:

– Я знаю. Ты не способен быть врагом. Но неужели стал героем?

– Герой или не герой – это неважно. Главное, мы спасли тебя. – Кивал Сарнибу, украдкой целуя ее в висок, в лоб. Где уже не обнаружилось неизменного дымчатого топаза. Но это осознавалось как-то отстраненно и, пожалуй, вызывало скорее радость, нежели печаль. Свободна! Впервые что-то приносило радость.

– Как тихо в голове… ни предсмертных воплей, ни приказов убивать от древних льоров, – отрешенно отозвалась Илэни. – Я – снова я.

Она помолчала, словно ожидая, когда полностью очнется. Сарнибу тоже не проронил ни звука и терпеливо ждал, только доносилось его взволнованное прерывистое дыхание. Под глазами у чародея залегли глубокие тени, ярче проступали морщины. Пятьсот лет после бессонной ночи давали о себе знать. Прежде они все были намного моложе, прежде и Эйлис не терзала каменная чума, но настал тот момент, когда страдания мира сделались настолько невыносимыми, что он предпочел смерть, выбрал вестника гибели, обратив его талисман в проклятый черный камень. И заковал себя в броню пустой породы. Просто вестник гибели, просто звено в цепочке планомерного умирания родного мира. А ведь когда-то ярко светило солнце, цвели сады… Илэни вспоминала прикосновения весеннего тепла к загорелой коже. Точно в прошлой жизни, точно вовсе не с ней. Но отчего-то такие далекие дни ныне представали более ясно, чем долгая бессмысленная война.

– Представляешь… я помню маму… – продолжила чародейка, неуверенно сжимая пальцы на кисти Сарнибу, точно ища у него поддержки в своем откровении. – Помню, как она готовила ягодный пирог. У нее были такие теплые ласковые руки… И в окно в тот день светило солнце. Так ярко, так красиво.

Илэни вытянула руку перед собой, словно стремясь коснуться воспоминания. Но над ней лишь покачивался светло-зеленый парчовый полог, увитый орнаментами трав и цветов. Воспоминание угасло. Да, вестник гибели, выбранная по случайному злому року. Но совершённые злодеяния оставались на ее совести, кровь не отмывалась от рук, однажды поднявших меч на убийство.

– А потом только тьма… – Голос Илэни надломился. – Я помню, как дотронулась до тьмы Сумеречного Эльфа. Он тоже постоянно слышит голоса мертвых. Они так мучают! Так терзают! – И словно прорывалась давняя обида: – Хорошо тебе было… слышать голоса леса и животных. А с таким талисманом попробуй… с-сохрани рассудок.

– Что же ты не сняла его раньше? Зачем совершала все это? – Сарнибу покачал головой, вновь склоняясь над ней. Он стоял на коленях возле широкой кровати, словно молился. За кого? За нее? За ее возвращение к жизни? Илэни невольно дотронулась до раны на животе – ни следа. Она лежала на белой простыне, переодетая в белое, накрытая таким же белоснежным одеялом. И впервые за много лет ощущала тепло, словно разрушился саркофаг холода, заковавший ее изнутри.

– Дура была, власти хотела, – с горькой усмешкой отозвалась Илэни, все еще отстраненно изучая узоры полога, чуть тверже добавила: – Мести. Мести даже больше. Не все же талисман диктовал.

Она надеялась вызвать гнев, осуждение, досаду, разочарование. Что угодно! Лишь бы не наблюдать этот лик всепрощения, склонившийся над ней с неземной заботой.

– А что же сейчас? Как ты сейчас? – обезоруживающе спрашивал Сарнибу, лишая последней брони, делая такой же беззащитной, как в детстве. Но он не лгал, он просто не умел лгать. Илэни поняла, что взметнувшийся в груди гнев – это вновь озлобленность в отношении самой себя. Илэни доверяла Сарнибу, но не могла никуда спрятаться от невыносимого чувства вины.

– А сейчас я хочу… – неуверенно отозвалась она, – покоя. – Чародейка впервые осмелилась посмотреть малахитовому льору прямо в глаза. – Я теперь… почти ячед. И понимаю, что так даже лучше. Есть я, есть моя воля – и никаких родовых реликвий.

По щекам Илэни вновь покатились крупные слезы. Сарнибу молчал, лишь украдкой стирал соленую влагу с ее осунувшихся щек.

– Отдыхай, – вскоре сказал чародей. – Я должен подготовить все к переезду в янтарную башню.

– Янтарную?! – встрепенулась Илэни, приподнимаясь на локтях, но безразлично откинулась, мрачно вздохнув: – Значит, я возвращаюсь в свою. Раджед не примет меня.

– Примет, я договорюсь с ним, – уверил ее Сарнибу. – Ведь без него мы бы не смогли спасти тебя. Все вместе! Ты слышала песню? Песню мира?

Илэни нахмурилась, не вполне понимая услышанное. Факты представлялись невероятным вымыслом. Но при слове «песня» что-то дрогнуло в душе, Илэни отчетливо вспомнила море, тени рыбаков и необъяснимый голос, который постепенно пробуждал ее к жизни. Песня мира? Новая магия? Вряд ли кто-то обладал ответом, зато им удалось исцелить смертельную рану.

– А Инаи… тоже был с вами? Тоже… лечил меня? – сдавленно поинтересовалась Илэни, неуверенно садясь и отворачиваясь к окну, где развернул огненные крылья феникс рассвета.

– Да, и Инаи, и Софья.

Илэни молча закрыла лицо руками, словно известие о чудесном примирении льоров не обрадовало ее, а повергло в ужас. Впрочем, ныне ее терзала иная боль. Она застыла скорбной статуей.

– Святые самоцветы… Меня спасли все, кому я причиняла страдания, – прохрипела она, потому что горло сдавило судорогой.

– Не думай об этом! Ты теперь с нами. Ты все исправишь.

Сарнибу обнял ее за плечи. Илэни с благодарностью прислонилась к его широкой груди спиной, чтобы не упасть. Тепло малахитового льора проникало в каждую клеточку.

Он простил ее, но тяжелее всего простить саму себя. После многих лет ледяного бесчувствия пришло раскаяние. И пусть душевная боль тяжким изломом переворачивала все ее существо, Илэни не желала избавляться от этой муки, страшась вновь впасть в безразличие. А когда нет чувств: ни любви, ни боли – нет и души.

День все ярче зажигал огни рассвета, утро сменилось полуднем. Впрочем, никакое солнце не рассеивало крепкий мороз за пределами башни. Эйлис все еще умирал…

Илэни, облачившись в изумрудное платье, рассматривала из окна спальни каменные равнины за пределами малахитовой башни. Где-то там, на юго-востоке, высилась ее смертоносная твердыня; впрочем, как только иссякала магия льора, жилище тоже немедленно приходило в упадок. Всё фальшивка, всё дешевая игра на публику без зрителей.

«Ни башни, ни талисмана… Ни прожитых лет… Все зло со мной, но как будто не я жила все эти годы», – подумала Илэни и устало вздохнула, заламывая руки, словно ожидая удара. Но двери спальни не затворились на замок, никто не приходил с докладом об аресте, как тогда, в тот страшный день. И все же незримые стены из воздуха держали чародейку в своей прозрачной тюрьме: она впервые боялась выйти и встретиться с бывшими врагами. Не находилось ни единого слова для оправдания. Инстинктивно она тянулась к Сарнибу за защитой, хотя понимала, что и он неоднократно пострадал из-за нее.

«Нет, не такой была Илэни раньше, даже до превращения. Нечего строить из себя стеклянную статуэтку, – подумала чародейка, решительно сжимая кулаки. – Правду говорил ячед: не захочет женщина меняться – ее никто не изменит. А захочет – так переменится за один день. Я захотела измениться, я это чувствую. Смелее, только смелее».

Никогда еще так не дрожала рука, протянутая к витой дверной ручке. В позолоте искаженно отражалось собственное лицо. Чтобы не оставаться один на один с этим отталкивающим образом, Илэни рывком открыла дверь.

Малахитовая башня поразила ее не убранством, а количеством обитателей. Ей то и дело встречался ячед: кто-то приветливо улыбался, кто-то угрюмо сторонился. И чародейка считала, что заслужила любое порицание, но никак не милостивые улыбки.

«Они, наверное, не знают, кто я… Не узнают меня. Я и сама себя не узнаю», – думала Илэни.