Мария Токарева – Душа мира (страница 56)
– Горячий, – говорила она, дотрагиваясь до талисмана. Жемчужина едва уловимо вибрировала, разнося уже неразличимые звуки.
«Песни китов», – вспомнил животных из мира Земли чародей. Они общались с помощью эхолокации. Показалось, словно пение камней сродни чему-то подобному. Впрочем, научные объяснения представлялись излишними.
– Как ты? – Раджед с опаской всматривался в осунувшееся лицо возлюбленной.
– Все хорошо. Это было… очень необычно, – улыбнулась София, намеренно бойко вставая. Она показывала обоим льорам, что эксперимент ничуть не навредил ей. Но Раджед не верил: что-то надломилось в ней, появилось что-то совершенно неуловимое. И когда? В день ее возвращения зрение не показывало недостатков и болезненных черт. Какая-то недобрая тайна?
«Я должен узнать, что с тобой, София! Почему ты так внезапно вернулась ко мне? Любовь не причина для такой спешки. Мы поторопились, это было помутнением… Зачем же я затащил тебя в обреченный мир?» – с тревогой подумал Раджед.
– Все хорошо, – бормотала София, вновь опускаясь в кресло. – Просто надо немного отдохнуть.
– Тогда мы возвращаемся в башню. – Раджед сделал вид, словно поверил в эту несовершенную игру.
– Да, надо быть осторожнее нам всем. – Сарнибу встрепенулся. – Лучше держаться вместе. Если ты не против, мы через пару дней прибудем в твою башню.
– Почему сейчас? Почему за семь лет не возникло такой необходимости? – с некоторым неудовольствием осведомился Раджед. Он не слишком жаждал делить свое жилище с кем-то, кроме Софии. Для работы и тяжелых дум ему всегда требовалась тишина. Игра на публику, масштабные поединки, пышные балы – способ зарядиться чужой энергией. Но для достижения мира в душе он жаждал уединения. Однако времена наступали слишком тяжелые.
– Ты не спросил, откуда рана Илэни. Нармо подчинил силу всех камней! Я почувствовал это, почувствовал, как дымчатые топазы перешли к нему. Не знаю, как он не засек меня в своей тараканьей башне, – горестно поведал Сарнибу, тяжело качая головой.
– На то ты и невидимый льор! – ободряюще поддержал Раджед. Сила Сарнибу позволяла проворачивать самые хитрые заговоры, а он использовал магию только для обороны и спасения. Вот и теперь едва не погиб, передавая жизненную энергию умирающей чародейке. Ныне льор нуждался в долгом отдыхе. Но явно намеревался провести бессонную ночь подле Илэни.
– Да… – кивал малахитовый чародей. – Сейчас мы должны объединить все силы, чтобы защитить портал. Хватило бы времени, чтобы перенести все защитные заклинания. Хоть бы твоя башня их приняла!
– Тогда мы тем более обязаны вернуться, я подготовлю защиту башни, – кивнул Раджед и сжал кулаки.
Дела обстояли хуже, чем он представлял. Похоже, наставала пора безумных экспериментов. Только кто победил бы в этой борьбе сумасшествия и чуда?
Где-то плескалась вода, медленно сменяли друг друга пенные волны… Или это шелестел ветер? Она не знала, не догадывалась и не смела помыслить. Она – лишь колыхание ряби на гребнях, лишь прикосновение холодных порывов. Где-то люди сходили к воде, погружались в лодки, раскидывали сети, ловили рыбу, как небо души. А она обрушивалась гвалтом урагана, она поглощала в недра темных омутов. Она – смерть?
Нет, что-то не сходилось, видения уплывали, пока дух без тела и имени скользил сквозь скорбные ветви древа мироздания. Древа ли? Оно покрылось темной серой корой, оно окаменело. Все миры поразила неведомая напасть, кара за всю причиненную им жестокость. Дух устрашился. Холод пронзил бесконечной печалью, словно что-то сломалось, где-то разбился хрустальный сосуд. И из него вместо вина капала кровь.
Звон… Гул голосов. Песня? Сквозь темноту доносилось пение, хотя слуха не осталось, как и зрения. Все исчезало, все гасло застывающим покоем, только звук все усиливался. И вскоре дух заметил, как обретает очертания. Из воздуха соткались тонкие пальцы, по плечам разметались темные волосы. Кто она?
Нет… Она не дух, и у нее есть имя. «Илэни… Илэни», – звал с невыразимой печалью чей-то знакомый голос. Чей?..
Воспоминания хлынули затопляющим потоком, смешивались картины прошлого и будущего, обреченного никогда не наступить.
Ягоды… спелые крупные ягоды иссиня-красного оттенка. Женские руки укладывали их вдоль пышного дрожжевого теста. Переплетались фигурные косички украшений. И мастерица ласково улыбалась.
«Мама! Как красиво!» – восклицала сияющая беспечностью девочка, с интересом наблюдавшая за приготовлением ягодного пирога. Кружевное лиловое платьице колыхалось под ласковыми прикосновениями теплого весеннего ветра. И Илэни внезапно узнала в этом ребенке себя.
Как давно… В прошлой жизни, когда вести о чуме окаменения долетали откуда-то с западного материка страшной сказкой на ночь, когда она еще не ведала, что значат слова «суд», «заточение», «убийство». В те времена она еще не была кошмаром Эйлиса, она еще умела радоваться. Жизнь осталась в прошлом с тех самых пор, когда она услышала голос топазов…
Он пришел не в полнолуние, не среди морока ночных теней, а в такой же солнечный полдень, когда на столе дымился свежеиспеченный ягодный пирог. Голоса мертвых отрезали радость, отсекли все светлые чувства, они увлекали душу на изнанку мира, в колыхание призраков.
Сотни мертвых королей заставляли раз за разом переживать свой последний час. Кого-то отравили, кого-то разрубили мечом, кто-то корчился от магических ран. И так сотни, тысячи раз по кругу безумия.
С тех пор больше не ощущался вкус еды и прикосновения рук матери не приносили тепла. Где-то в глубине души все триста семьдесят лет Илэни спрашивала себя: почему именно на нее пал выбор проклятых самоцветов? Они отравили ее жаждой власти, они навязывали чужую волю уничтоживших друг друга тиранов прошлого, с самых первых времен, когда еще покрытые татуировками дикари создавали собственные культы.
В пустой башне, в долгом заточении их истории превратились в единственный источник информации о внешнем мире. Что ж, возможно, ее заточили заслуженно: одно ее прикосновение с момента пробуждения талисмана причиняло неопределенную сильную боль. И долгое время ей не удавалось контролировать такую силу. Хотела бы она в те дни превратиться в ячед, в обычного человека, который не зависел от желаний безликих камней. Но потом собственная воля рассеялась, затерялась среди звучных возгласов кровожадных мертвецов.
Они доказали ей: весь мир состоит из боли, нет ничего, кроме бесконечной тьмы и борьбы. Ничего нет… Все обращается в прах, все умирает и исчезает без следа, а вместо памяти остаются только отголоски, затерянные в нитях мироздания. Все заканчивается слишком быстро. Тепло, солнце, любовь, поддержка – лишь временные иллюзии, которые размягчают сердце, и оно панически вздрагивает, ломается при первом прикосновении колючего ветра вечной зимы. Только она вечна, только она.
Но почему тогда бесплотный дух не отпустил собственное тело на волю волн, где незримые рыболовы доставали из глубины затерянные души? Она… совсем не желала умирать, да и убивать ее заставляла бесконечная боль, долгая агония своей души, пронзенной пиками чужой воли. Чего добивались топазы? Желали через нее покарать погрязший в войнах Эйлис? Она же… когда-то она просто хотела любви, понимания, счастья. Ничего более.
Она вспомнила первую встречу с Сарнибу, еще в юности. Он прибыл в башню с дипломатической миссией, умолял Аругу Иотила не начинать новые войны против соседей. Только алчный старик оказался глух. Маленькая Илэни запомнила Сарнибу как очень печального человека с густой каштановой бородой и невероятно добрыми глазами. В тот раз он подарил ей малахитовую шкатулку и ласково улыбнулся, без напыщенной официальности, без навязанной дворцовым этикетом манерности.
Странно… Раньше она совершенно не помнила тот день, все эти годы туманного затмения собственных мыслей, как на обратной стороне луны. Мир состоял лишь из боли и смертей. Она превращалась в чудовище, в ведьму, несущую разрушения. И безотчетным страхом запечатлелся день гибели матери: что, если это бесконтрольная магия дымчатых топазов убила ее? Илэни боялась признаться себе в этом, боялась помыслить о такой катастрофе, конце света.
Но уже не выяснить, не определить, оттого год за годом в одиночестве башни крепла тяжкая ненависть к себе. Из нее рождалось чудовище, чародейка прокляла тот день, когда появилась на свет. Образ Сарнибу забылся в веках, истерся старой пленкой, истрепался сожженной бумагой. Осталась лишь ненависть к себе, затоплявшая разоренное гнездо сердца, где когда-то хранились теплые воспоминания детства и ранней юности. Темное чувство ранило и всех окружающих. Довольно! Хватит так существовать, тянуть эту неизбежность агонии!
Сделаться бы морем, зайтись вольной птицей – хоть чайкой, хоть вороном, – слиться с волнами неминуемого рока, если уж судьба отвела ей роль смерти. Вновь все таяло, исчезало собственное имя.
– Илэни! – донесся через завесу отчаяния невероятно знакомый голос. – Илэни, пожалуйста, очнись! Илэни… что мне еще для тебя сделать, чтобы ты очнулась? Пожалуйста!
Кто-то просил с небывалой мольбой, уговаривал вернуться. Неужели не устрашился призрака смерти, извечно обнимающего ее за плечи? Ведь под ее руками даже цветы увядали, покрывались черной гнилью разложения. Ведьма… проклятая.