Мария Токарева – Душа мира (страница 33)
Илэни попыталась атаковать наглых юнцов, однако двигалась намного медленнее, чем обычно. Ее заклинание внезапной боли потонуло при соприкосновении со щитом сонных чар и малахитовой невидимости. Все три льора непостижимым образом объединили талисманы, помогая друг другу. Нармо вскоре заметил, что каждое прикосновение когтей Сарнибу к его мечам тоже приносит дурманящий эффект.
«Чтоб вам окаменеть!» – проклинал яшмовый льор нежданных противников, ощущая накатывавшую дрожь в руках и ногах. Об управлении линиями мира стоило забыть. Один неверный шаг – и сердце пропороли бы темно-зеленые клинки.
Сарнибу Тилхама словно резко отринул миролюбивость, граничившую с бездействием. Глаза его горели яростью. За дело, заслуженно: нормальные люди мстят за поверженных друзей. И благословенны те, у кого есть друзья. Нармо испытал в тот миг укол глубочайшего сожаления, но отмахнулся от него, как от назойливой мухи, – наверняка опять заговорил чей-то талисман.
«Эта пьеса была рассчитана на одно отделение! Зачем вы пришли после антракта?» – зло рассуждал яшмовый льор, едва выдерживая давление раскалившихся талисманов. Нет, все же не хватало над ними всеми контроля. Да и под силу ли? Да и зачем теперь-то?
Но Сарнибу не спрашивал. От его магии каменные плиты пола пенились, как гребни волн. Целые куски стен неслись по воле разъяренного чародея в лицо противника. Нармо с трудом то уклонялся, то дробил их, пропуская удары мечей, не чувствуя посреди кипящего ада, какие повреждения уже получил. Но когда один из кованых львов, вырванный вместе с дверью, впился в правую и́кру, игнорировать боль уже не удалось. И чем больше кровавый чародей противостоял малахитовому льору, тем непреклоннее восставали против незаконного носителя талисманы.
«Рано пошли! Еще рано! Но кто же знал, Раджед, что ты способен на такое перед смертью?» – скрежетал зубами Нармо, хватая ртом воздух. Он уже просил, чтобы стряслось что-то невероятное, способное прекратить ожесточенный поединок.
Внезапно зал наполнился колыханием ветра, подхватившим пыль и мелкие обломки. И посреди туманного снопа предстал незваный гость.
– Сумеречный! Он вернулся! – радостно возвестили Олугд и Сарнибу.
– Ну давай! Покажи свою тьму! – прошипел Нармо, отчетливо помня, в каком состоянии Сумеречный Эльф покинул их в последний раз. Казалось, обратного пути для него уже не существовало.
– Вся тьма с тобой, – ледяным бешенством окатил голос Сумеречного Эльфа. Страж предстал в доспехе и с мечом. Он выглядел измотанным, но образ его не нес и частицы безумия.
– Я испепелю вас! – визжала топазовая чародейка, потрясая треснувшим талисманом. Она потеряла часть своей защиты, и магия цаворитов сдерживала ее, погружая в оцепенение. Неумелый воин Олугд едва не поразил ее катаной. А пощады потерявшие друга льоры не ведали. Их праведный гнев сотворил нечто невероятное: все три мощных камня действовали вместе. Украденный у Олугда циркон непостижимо сдерживал магию яшмового чародея, откликаясь на зов законного хозяина.
– Уходим, Илэни! Здесь все равно больше нечего ловить! – скомандовал Нармо, подхватывая Илэни за талию и буквально затаскивая в портал.
Испытывать на своей шкуре гнев Стража отнюдь не хотелось. Даже в пылу битвы, даже после величайшего в жизни разочарования яшмовый льор не терял расчетливости. Кидаться на врагов в самоубийственном порыве он не планировал. Лишь сетовал, что вновь ему не достался сильный талисман. Но тараканы никогда не останавливаются. В Эйлисе еще обретались неразведанные гробницы. Возможно, один из талисманов сумел бы восстановить портал или объединить все камни.
Тьма… Бесконечная тревожная тьма. Звуки… Точно где-то дотронулись до зыбкой струны. Звуки арфы? На ней умела играть мать, перебирала нежными пальцами тонкие струны – так доносили чудесные воспоминания из далекого-далекого детства.
Жизнь и смерть замкнули круг прошлого, настоящего и будущего, образы разных времен встали в один ряд. И казалось, что можно представить Софию матери. Они бы наверняка понравились друг другу, одинаково добрые и гордые в непреклонном благородстве. Только мать всегда что-то скрывала, хранила отпечаток горькой печали, а потом постепенно начала угасать. Но приняла это так, будто знала, что обречена.
Раджед помнил, что с самого рождения она грустно улыбалась ему и отцу, точно постепенно прощалась. Впрочем, ее печаль всегда оставалась светлой, словно она отдала жизнь во имя чего-то крайне важного. С такой же улыбкой он разрушил портал… С такой же провалился на дно темноты. Почти не страшно, если бы не боль. Но ныне их с матерью роднила еще и невыносимая горечь: они так и не узнали, как спасти Эйлис.
«Прости меня! Я не нашел душу мира», – говорил Раджед с матерью. Она молчала, и отчетливый образ постепенно таял и отдалялся. Остаться в одиночестве? В беспроглядной мгле? Что там, за гранью?
«Живи!» – вдруг донесся иной возглас. Мать, положив руку на сердце, вновь приблизилась и легким жестом повелела обернуться. Он послушался, отчего едва различимый зов донесся отчетливее: «Живи!»
И сквозь мрак проступили милые черты: София-Софья тянула руки, моля вернуться в многоскорбный мир живых. Мать же лишь мягко улыбалась, рядом с ней встал отец. Родители вновь прощались с ним: не время, не все прожито, не все исполнено. И весь древний род Икцинтусов, мерцая янтарными глазами, вновь вел его дорогой возвращения. Затем шествие остановилось и одновременно все на разные лады помахали рукой: «До встречи!»
«До встречи», – отозвался Раджед. В мир живых звал долг перед родным Эйлисом и бережно несла оттаявшим теплом великая любовь.
Раджед резко распахнул глаза, хватая ртом воздух и вздрагивая. Однако его тут же мягко вернула на место знакомая рука.
– Тихо ты! Тихо! Нельзя так резко! – скороговоркой бормотал Сумеречный Эльф, заставляя лечь обратно. Краем глаза Раджед заметил, что находится в своей спальне, которая не изменилась с момента нападения. Значит, башня все еще стояла на законном месте. А портал… Мысль о нем воскресила пронзительную память: сам разрушил, считая, что обречен. Он прошел по грани, отчетливо ощутив, как приоткрылись врата на ту сторону темноты. И что там? Вечный свет? Другая жизнь? Перерождение?
В разных мирах придумывали разные утешительные объяснения. В Эйлисе ячед говорил, будто там места, где каждый сделается льором. Несчастные люди придумывали какие-то малопонятные культы. Чародеи же признавали некого Абсолюта, который создал Вселенную и, естественно, наделил могуществом камни, однако никогда не заставляли верить в него, не спорили о необходимости поисков доказательств Его существования или отсутствия.
Все они с каждым веком все больше увязали в прагматизме и тяге к знаниям обо всем, что приносило видимую, материальную выгоду. О смерти задумывались тоже как о важном предприятии: построить каменную гробницу, расписать, какие талисманы и как переходят к наследникам. Льораты никогда не делили, предлагая младшим детям оставаться либо при старших, либо строить свои, отвоевывая у соседей земли.
Самый мощный родовой камень переходил только к старшему сыну или дочери. Остальные получали лишь ослабленные отголоски магии, если у супруги льора – или бездетных родственников – не находилось равного по силе талисмана. Так и начинались междоусобицы: братья и сестры, выросшие в холе и неге чудесных башен, беспощадно проливали кровь друг друга, пока не оставался последний, самый могущественный и хитрый. Племянники захватывали земли дядьев; бывшие друзья детства из соседних королевств сходились в ожесточенных поединках.
Среди чародеев не нашлось того, кто встал бы над всеми, а до каменной чумы не случилось и внешней опасности, что объединила бы их. И войны шли уже восемь тысяч лет – с начала воцарения первых династий, когда и появился гордый титул «льор». Они погрязли с тех самых пор в поклонении самоцветам, каждый проливал кровь, но о загробной жизни мыслили ничтожно мало.
Теперь же Раджед задумчиво и в высшей мере отрешенно глядел в расписной потолок над парчовым балдахином, и ценность всех этих великих богатств приближалась к нулю. Побывав по ту сторону, он осознавал, как мало они стоят, как слаба сила талисманов в сравнении с нитями мира. Кто-то их создал – непознаваемо сложное плетение. Свить все так ладно, повелеть расширяться и развиваться – во всем этом скрывалась неразгаданная высшая цель.
«Найдите душу мира», – все звучал и звучал болезненным пением арфы далекий голос матери. Теперь-то Раджед не сомневался, что у всего есть душа, она спрятана где-то среди линий, которые, как он догадывался, не до конца контролировал даже Страж Вселенной.
Их, тринадцать дерзких воинов чужого далекого мира, покарали за попытку подчинить эту незримую силу. А льоры расплачивались каменной чумой за то, что вовсе позабыли о них. Пожалуй, впервые янтарный чародей оглянулся на всю историю своего мира и почти ужаснулся, какой жестокостью она пропитана.
Все книги рассказывали, начиная отсчет жестоких войн, что восемь тысяч лет назад воцарились первые династии, подчинившие самоцветы. Но кто-то жил и раньше. Сведения терялись: наверное, тогда еще писать не умели. Или же среди туманных веков намеренно скрывалась некая страшная правда. Впрочем, размышлять на полном серьезе не было сил.