Мария Татар – Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе (страница 34)

Когда волшебник вернулся, то потребовал тотчас ключи и яйцо, и когда увидел, что на яйце нет никаких следов крови, то сказал: «Ты выдержала испытание, тебя и возьму я за себя замуж».

С этой минуты уж он терял над нею всякую власть и должен был выполнять все ее требования. «Ладно, – сказала она, – но прежде ты снесешь моим родителям полнешенек короб золота, и снесешь его сам на спине, а я тем временем тут все подготовлю к свадьбе».

Затем побежала к своим сестрам, которых припрятала в маленькой каморочке, и сказала им: «Настало время вас спасти: этот злодей должен будет вас отнести домой; но как только вы к дому прибудете, тотчас высылайте мне помощь».

Она их обеих посадила в короб и засыпала их сверху золотом так, что их и видно не было; потом призвала волшебника и сказала: «Ну, теперь неси короб; но смотри, в пути не останавливаться и не отдыхать – я буду за тобой из моего окошечка следить».

Волшебник взвалил короб на спину и потащился с ним по дороге; но короб был так тяжел, что у него пот градом катился со лба. Вот он и присел было, и хотел немного отдохнуть, но тотчас же одна из красавиц в коробе закричала ему: «Я смотрю в свое окошечко и вижу, что ты отдыхаешь, – ступай сейчас же далее!» Он подумал, что это его невеста ему кричит, и поплелся далее.

И опять задумал было сесть, и опять услышал: «Смотрю в свое окошечко и вижу, что ты отдыхаешь, – сейчас же ступай далее!»

И чуть только он останавливался, раздавались те же возгласы, и он должен был опять брести далее, пока наконец, кряхтя и окончательно выбившись из сил, не донес короб с золотом и с двумя дочками до их родительского дома.

А между тем у него в доме его невеста готовила свадебное пиршество и позвала на это пиршество друзей своего будущего мужа-волшебника.

И вот взяла она череп с оскаленными зубами, украсила его головным убором, надела на него цветочный венок, снесла его на чердак и выставила в слуховое оконце. Справив это, она сама залезла в бочку меду, потом вспорола перину и выкаталась в перьях так, что ее можно было принять за какую-то диковинную птицу; но никто бы ни за что не мог ее узнать.

В таком виде вышла она из дома и на пути повстречала многих из числа свадебных гостей, которые ее спрашивали:

– Предиковинная птица – откуда взялася?

– Из диковинного дома сюда доплелася.

– А невеста молодая – где она девалась?

– В доме мыла, убирала, сама наряжалась:

Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.

Наконец повстречался ей на пути и жених, который еле-еле тащился обратно к своему дому. И он спросил у ней так же, как все прочие:

– Предиковинная птица – откуда взялася?

– Из диковинного дома сюда доплелася.

– А невеста где ж моя – где она девалась?

– В доме мыла, убирала, сама наряжалась:

Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.

Жених-волшебник глянул вверх и увидел принаряженный череп; он подумал, что это и есть его невеста, и стал ей кивать головою и приветливо ей кланяться.

Но едва он со своими гостями вступил в дом, туда же прибыли и братья, и родственники невесты, посланные ей на помощь. Они накрепко заперли все двери в доме, чтобы никто из него не мог выйти, и затем подпалили его, так что и сам волшебник, и вся его братия должны были в том доме сгореть – и сгорели дотла{181}.

Эта героиня немецкой сказки сама придумывает план своего спасения от колдуна – большого мастера в вопросах маскировки и разделывания человеческих тел. Он при помощи своего топора разрубает на части то, что должно быть целым. Она при помощи своих сил отменяет его злодеяния: собирает части тел своих сестер воедино и исцеляет их, возвращая к жизни.

А. Рэкем. Иллюстрация к сборнику братьев Гримм «Братец и сестрица и другие сказки» (1917)

Немецкое слово heilen («исцелять», «лечить»), употребляющееся в этой сказке, несмотря на свою неприятную ассоциацию с политической риторикой Третьего рейха, в действительности представляет собой смысловой центр множества волшебных сказок: ведь зачастую конечная цель всех этих историй – возврат к целостности, восстановление равновесия и справедливости. Волшебные сказки – это мелодрамы в сжатой форме, заключенные в крайне тесные рамки. Они очень динамичные, но при этом довольно скупые и сдержанные: отсюда гораздо больший упор на внешний вид героев, чем в большинстве других повествовательных форм. Поэтому столь часто способность к исцелению и восстановлению баланса оказывается заключена в красоте – главном атрибуте героини. Как отмечает Элейн Скарри в своем философском труде о красоте, красивые объекты делают наглядным «очевидное благо равенства и баланса»{182}. В те давние времена, «когда человеческое общество [было] слишком молодо, чтобы успеть создать правосудие», добавляет Скарри, симметрия красоты могла моделировать справедливость. Именно в сказках мораль и красота сбалансированы так, чтобы отражать и усиливать друг друга, поскольку моральные установки этого жанра довольно наивны – это «наше абсолютно инстинктивное понимание того, что хорошо и справедливо»{183}. Красота как обязательное свойство сказочных героинь всегда также указывает и на моральную безупречность. Красота, волшебство, целительство и социальная справедливость, таким образом, во многих сказках выступают совместно: общими усилиями они подводят повествование к благополучному финалу, к завершающей сцене, в которой, как водится, добродетель оказывается вознаграждена, а порок – наказан.

Самая умная и хитрая из трех сестер, младшая, становится также хранительницей жизни. Она не только бросает вызов могуществу колдуна, собирая воедино расчлененные тела своих сестер, но и сберегает яйцо, спрятав его в надежном месте и защитив от осквернения кровью. Затем, окунувшись в мед и обвалявшись в перьях, девушка превращает саму себя в гибридное существо – наполовину человека, наполовину животное. Чтобы ее жених угодил в гибельную ловушку, она заманивает его в дом при помощи объекта, который выполняет функцию ее двойника: черепа, украшенного головным убором и цветочным венком, – колдун, пусть даже издали, принимает его за свою невесту. Украшенный цветами череп становится образом, в котором символически соединяются красота и смерть. Хитрая младшая сестра создает себе двойника, который в точности соответствует желаниям ее жениха, а сама избегает скорбной участи, превращаясь в пернатое создание, в живое существо, которое ассоциируется с легкостью, безопасностью, жизнью и надеждой. Героиня отбирает силы колдуна, но использует их для восстановления жизни, а не для кровавых убийств.

Мы видели, как слухи и сплетни превратились в «бабкины сказки», а затем трансформировались в волшебные сказки и осели в детской культуре, в результате чего произошла почти мгновенная утрата сюжетов о женщинах, сумевших выжить, победить и наказать злодеев, несмотря на все трудности. По мере изменения сфер социальной активности женщин из обихода также исчезали сказки, где проговаривались опасения насчет сватовства, свадьбы и супружеской жизни и намекалось на то, что «жить долго и счастливо» – это отнюдь не гарантированное будущее. Ушли в прошлое посиделки с рассказыванием историй, которые служили каналом социализации и аккультурации, а заодно давали возможность для обсуждения проблем и философских бесед. Параллельно с этим античные мифы и эпические поэмы, в частности «Илиада» и «Одиссея», укрепились в общественном сознании как главное культурное наследие западной цивилизации и вошли в обязательную программу американских учебных заведений. Школьники узнавали о том, что значит быть героем, на примере Ахиллеса, Одиссея, Прометея и Геракла.

То, что за пределами сказок и мифов женские голоса традиционно заглушаются, отметила и поэтесса Адриенна Рич в своей речи по случаю вручения ей в 1974 г. Национальной книжной премии в области поэзии, которой она была удостоена совместно с Алленом Гинзбергом. Рич и две другие номинантки договорились, что если одна из них победит, они разделят премию друг с другом. Когда Рич вышла ее получать, она зачитала такое обращение: «Мы, Одри Лорд, Адриенна Рич и Элис Уокер, принимаем эту награду от лица всех женщин, чьи голоса в этом патриархальном мире никто не слышал и не слышит, а также от лица всех тех, кого, как и нас, эта культура с большим трудом и ценой больших жертв впустила в себя в качестве представительниц женского пола». Награду она посвятила «безмолвным женщинам без права голоса и звонкоголосым женщинам, которые придали нам сил для нашего труда»{184}. Эти голоса, может быть, не сумели попасть в печать, но они все равно звучали – это однозначно доказывают устные народные традиции былых времен. Теперь настало время вернуть к жизни голоса наших предшественниц, чему в последние десятилетия и посвятили свои творческие силы многие писательницы.

Женщины-писательницы всегда сталкивались с серьезными трудностями и никогда не занимали в литературном каноне такое же значимое место, как писатели-мужчины. На 2019 г. из 116 нобелевских лауреатов по литературе женщин было всего 15[4]. «Писательницы ориентируются на матерей», – писала Вирджиния Вулф, и эти матери, как мы уже видели, главенствовали в той социальной сфере, которая воспринималась как домашняя, прозаичная, глубоко укорененная в обычной, повседневной жизни и вместе с тем проникнутая сентиментальностью и чувственностью{185}. Становиться писательницами женщинам мешало не только отсутствие собственной комнаты (не зря процитированное выше эссе Вирджинии Вулф так и называется – «Своя комната»). Мешало полнейшее отсутствие социальной среды, которая поддерживала бы женщин за письменным столом, помогала бы обдумывать сюжеты, фиксировать их на бумаге и отправлять в большое плавание.