Мария Татар – Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе (страница 32)

Фольклористы и антропологи утверждают: когда сплетня превращается в историю – то есть становится гибридом правды и вымысла, – она помогает объяснить и понять коллективные социальные страхи и культурные противоречия. Народные сказки дают нам возможность осмыслить собственные чувства, дать название страхам и трудностям, облечь их в «характерную и узнаваемую символическую форму»{173}. В основе вымышленной истории может лежать реальный жизненный опыт женщины, которая, скажем, боялась выходить замуж, или женщины, которая терпеть не могла свою падчерицу, – но в сказке этот опыт подан в завуалированной форме: содержание обезличено, действие перенесено в вымышленный мир, все события утрированы.

Вот пример истории, которая начинается как отчет о реальных событиях, потом превращается в легенду, а в конце становится волшебной сказкой. Это сказка коренных американцев, которую рассказывают представители салишских народов, проживающих на северо-западе США и в юго-западных районах Канады:

Был когда-то на холмах неподалеку от Литтона поселок, и жили в нем две девочки, которые страсть как любили играть далеко от дома. Отец предостерег их, что в этих местах водятся великаны, но они не оставили свои забавы.

Однажды они, как обычно, убежали играть на холмы, но тут их заметили два великана. Они схватили девочек и унесли к себе домой на далекий остров. К пленницам они были добры и кормили их до отвала.

Четыре дня девочки едва не задыхались от великаньей вони, но потихоньку привыкли к ней. Четыре года прожили они у великанов, а те носили их через реку – копать коренья и собирать ягоды, каких не было на острове.

Как-то летом великаны отнесли их на полянку, где росло много черники. Они знали, что девочки очень любят чернику. Они оставили девочек собирать ягоды, а сами отправились на охоту и пообещали, что вернутся через несколько дней. И тут старшая из девочек догадалась, что это место всего в нескольких днях пути от их дома. Девочки пустились наутек.

Великаны вернулись, увидали, что девочки от них сбежали, и бросились по их следу. Увидав, что великаны их вот-вот нагонят, девочки забрались на высокую ель, чтобы их не заметили, и привязали себя к стволу ремешками. Великаны заподозрили, что девочки могут быть на ели, и попытались их найти. Они обошли дерево со всех сторон, но ничего не увидели. Они много раз трясли дерево, толкали его и пинали, но ель не сломалась и девочки с нее не упали. Великаны отступились.

Но они не оставили попытки найти девочек и, вскоре заметив, как те бегут дальше, вновь пустились в погоню. Когда девочки увидали, что великаны их вот-вот поймают, они забрались в большое полое бревно. Оба отверстия они закрыли ветками. Великаны тянули-тянули за ветки, но так и не смогли вытянуть. Они попытались скатить бревно с холма, но оно было слишком тяжелым. Наконец великаны сдались и ушли.

Девочки тотчас же побежали дальше и добежали до поселка в холмах, где жила их родня. Их мокасины сносились, а одежда изорвалась. Они рассказали своим родным, как живут и как ведут себя великаны. Родные спросили их, есть ли у великанов имена, и они ответили, что одного звали Стосому'ламукс, а другого ЦекЭтину'с.

«В этом суть игры, – говорит знаменитый антрополог Роджер Абрахамс, – объективация… тревожных ситуаций, способствующая свободному высвобождению энергий без страха социальных последствий»{174}. Внезапно отпадает необходимость уединения и секретности – тех условий, которые обязательны для пустой болтовни и сплетен. Историю теперь можно рассказывать открыто, публично, не боясь, что с тобой поквитаются. Кроме того, история «подконтрольна» рассказчику – чего никогда не бывает с событиями реальной жизни. Вобрав в себя мощный, драматичный жизненный конфликт, сказка переносит его в далекое прошлое («давным-давно») и неизвестные дали («в тридесятом царстве»), превращает протагонистов в собирательные образы с расхожими именами и тривиальными характеристиками, утрирует бесчеловечность злодеев, делая из них великанов, драконов, мачех-ведьм и людоедов. Благодаря всем этим метаморфозам такая история внезапно становится «безобидной» – просто развлечением, волшебной сказкой или мифом. Но она глубоко заседает в нашем сознании и исподволь продолжает творить свою магию, подталкивая нас обсуждать конфликты, которые отражаются в ней, словно в кривом зеркале, преломляясь и увеличиваясь до пугающих размеров.

Чтобы лучше понять, как новости, слухи и сплетни могут трансформироваться в миф, мы можем обратиться к антропологическим наблюдениям Мелвилла и Фрэнсис Херсковиц, семейной пары. Ученые исследовали и документировали способы сказительства деревенских жителей на острове Тринидад: «И стар, и млад с огромным удовольствием рассказывают и слушают рассказы обо всех мельчайших происшествиях в деревне. Стороннего наблюдателя не перестает удивлять та скорость, с которой здесь распространяются новости. И не менее удивительно то, как быстро эти истории обретают текстуру, наделяющую обычное повседневное событие значимостью или приписывающую ему иронические последствия»{175}. Текстура – вот что придает банальной, тривиальной, непримечательной истории мифологический вес. И рождается эта фактура в диалоге: когда слушатели отзываются на слова рассказчика, когда все они вместе начинают «переплетать вдоль и поперек нити историй о сверхъестественных подвигах и справедливом воздаянии». Строго говоря, мудрость предков, заключенная в фольклоре прошлых эпох, обогащает и упорядочивает сплетни, превращая их в новые истории, которые впоследствии будут передаваться следующим поколениям. Сами того не замечая, мы переходим от частностей повседневной жизни к широким, крупным мазкам и высшим истинам мифологического мышления.

Херсковицы наблюдали за тем, как жители Тринидада превращали жизнь в искусство, – вернее, в то, что Клиффорд Гирц называл «культурной формой». А культурные формы – это не просто «отражения предсуществующей чувственности», но также и «активная действующая сила в создании и поддержании такой чувственности». В своем знаменитом анализе феномена балийских петушиных боев Гирц объясняет, как работают такие культурные формы: «Петушиные бои, если не считать, что "жизнь – лишь игра" или что она "больше чем игра", как раз и обращают наше внимание на беспорядочный опыт повседневной жизни и таким образом создают то, что лучше назвать не типическим или универсальным, а парадигматическим человеческим событием»{176}. Характеристики «лишь игра» и «больше чем игра» показывают, что история одновременно воспринимается и как нечто важное, и как нечто неважное: она и приковывает к себе внимание, и дает нам возможность поиграть и развлечься. Драматичные и мелодраматичные по своему звучанию, истории, рассказываемые внутри общины, словно запирают молнию внутри бутылки и выставляют ее на всеобщее обозрение: теперь все могут ее рассмотреть и изучить, чтобы потом приступить к сложному процессу обдумывания и интерпретации – иными словами, заняться философствованием, тем делом, которое людям удается особенно хорошо.

Гирц не уделяет, как мне кажется, должного внимания тому, как интерпретирование в сфере сказительства может пошатнуть статус-кво. Сказительство – это способ создать альтернативный дискурс, который может и отклоняться от того, что обычно звучит в политической и публичной речи, и спорить с этим. Как мы уже видели, способность «пустой болтовни» (и сказительства вообще) бросать вызов существующим нормам явственно продемонстрировало движение #MeToo в США. А затем подлинные житейские истории, рассказанные участницами этого движения, стали потихоньку просачиваться в индустрию развлечений: например, Apple в 2020 г. выпустила на своем стриминговом видеосервисе сериал «Утреннее шоу» (The Morning Show), содержащий отсылку к скандалу, разразившемуся вокруг передачи «Сегодня» (Today) канала NBC. Подобный развлекательный материал дает нам массу поводов для разговоров о том, как искусство переосмысливает жизнь и придает ей объем.

В ходе переселения «бабкиных сказок» в детскую спальню многое было утрачено, и многие истории буквально растворились в воздухе. Сказки о домашнем насилии (все эти «Синие бороды» с их загадочными и харизматичными, но жестокими мужьями), о половых преступлениях («Ослиная шкура», например, где юная героиня едва успевает сбежать от отца, который помышляет на ней жениться), о заточении и изуверствах («Девушка-безручка») постепенно исчезали из обихода – по вполне понятным причинам. Все эти истории – с занесенными ятаганами, отрубленными конечностями и бессонными ночами в компании змей и ежей – мало подходили для детской аудитории. Хотя, безусловно, они создавались не для детей, а для женщин всех возрастов, поскольку в них описывались все те пугающие неожиданности, которые могли поджидать женщин до и после вступления в брак (а брак и был главной целью и смыслом жизни большинства из них).

Шарль Перро, братья Гримм, Джозеф Джекобс и многие другие филологи, собиратели древностей, литераторы, «хранители знаний» (как их раньше называли), которые составляли национальные антологии народных сказок, начали медленный, но неуклонный процесс выхолащивания архива историй, удаляя из него мрачное содержание, вычеркивая сцены, подразумевающие принуждение к сексу, домашнее насилие и инцест. Они не избавились полностью от таких историй, как «Ослиная шкура», «Пестрая шкурка», «Кошачья шкурка», «Медведица» и «Король, который хотел на своей дочери жениться» (во всех них присутствует тяга к инцесту), но сделали все возможное, чтобы подобные сюжеты в их сборниках поменьше бросались в глаза. Некоторые редакторы этих сказок переложили вину с отцов на королевских советников, сделав упор на том, что именно эти персонажи, а не сами короли выступали за кровосмесительный союз. А другие попытались объяснить страсть горюющего отца к дочери временным помешательством, вызванным утратой любимой жены.